Хотя я ужасно устал, а раны на моей ноге очень сильно болели, тем не менее на душе у меня стало как-то удивительно спокойно. Оглянувшись назад, на уже исчезнувший в темноте Черный Город, я стал размышлять над теми невероятными событиями, которые привели нас туда, и над всем тем, что мы там увидели. Я думал об ужасных морсего, являющихся одновременно и палачами, и жертвами — жертвами тех, кто их такими создал, — о развалинах неизвестной цивилизации, существовавшей тысячи лет назад, о наемниках, присланных руководством строительной компании, которое пыталось навсегда заткнуть нам рот, о трагической судьбе участников нацистской экспедиции…
Мои мысли были прерваны профессором. Повернувшись в своей подвесной системе, он окликнул меня, и я, посмотрев в его сторону, увидел, что у него на коленях лежит красный рюкзачок с тетрадями, которые, как сообщила нам Валерия, были написаны на немецком языке, но в какой-то зашифрованной форме.
— Улисс, — сказал он, — у меня есть небольшое сомнение, о котором я тебе еще не говорил.
— Если вы имеете в виду название, — я показал взглядом вверх, на дирижабль, и при этом попытался обвязать свою ногу грязным платком, чтобы сдержать кровотечение, — то я подумывал назвать его «Гинденбург»[82].
— Очень удачное название, — недовольно поморщившись, пробормотал профессор, — но я имел в виду совсем не это… Ты еще не объяснил нам, как ты собираешься заставить эту штуковину приземлиться.
В первую секунду не поняв, о чем вообще идет речь, я затем посмотрел вниз. Увидев, что мы поднимаемся на дирижабле все выше и выше и что под нами стремительно проплывают непролазные джунгли, я почувствовал нарастающее волнение и, нервно сглотнув, подумал, что мой старый друг задал мне очень даже резонный вопрос.
111
Солнечные лучи, пробившись между ослепительно-белыми утренними облаками, плывущими в прозрачном воздухе на высоте десяти тысяч метров от земли, и затем проскользнув через один из иллюминаторов самолета, не закрытый шторкой, стали светить мне прямо в лицо. Я, почувствовав их даже сквозь сомкнутые веки, тут же проснулся.
Открыв глаза, я тихо обругал пассажира, сидевшего возле иллюминатора и не удосужившегося опустить пластиковую шторку, в результате чего я, с большим трудом уснув в своем неудобном сиденье эконом-класса и проспав совсем немножко, был вынужден проснуться… Но тут мне вдруг подумалось о том, что этот мой полет очень даже комфортабельный по сравнению с тем полетом, который я совершил несколько дней назад. Тогда мы, сидя в отрезанных от парашютов подвесных системах, прикрепленных к неуправляемому и отданному на милость ветру дирижаблю, молились в равной степени и о том, чтобы наш неказистый летательный аппарат отнес нас подальше от Черного Города, и о том, чтобы мы в результате этого своего экстравагантного перелета не оказались где-нибудь в самом глухом уголке бассейна реки Амазонки.
Из нашего самодельного дирижабля тогда, конечно же, кое-где начал просачиваться водород, а потому примерно к середине ночи высота полета существенно уменьшилась. Тем не менее ветер устойчиво гнал дирижабль со скоростью двадцать или тридцать километров в час на северо-запад, и мы, освещаемые огромной луной, летели примерно в двухстах или двухстах пятидесяти метрах от вершин деревьев.
С наступлением рассвета Касси заметила на земле, на расстоянии примерно километра впереди от нас, мерцающие желтоватые огоньки. Это были, по-видимому, костры, разведенные людьми, однако нам предстояло пролететь мимо них. У нас не имелось возможности каким-либо способом заставить наш самодельный дирижабль опуститься на землю, пусть даже эти костры и были, скорее всего, нашим единственным шансом встретить в бескрайних джунглях каких-то людей, а значит, суметь выжить. Нам было в высшей степени тяжело видеть, как мы подлетаем все ближе и ближе к этим огонькам (мы уже даже разглядели, что они являются кострами маленькой деревни, домики которой были сделаны из дерева и жести и располагались на берегу небольшой реки), и осознавать при этом, что мы не сможем остановить свой неуправляемый летательный аппарат и что он, возможно, унесет нас за сотни километров от этой деревни.
— Черт бы побрал этот дирижабль! — воскликнул в отчаянии профессор. — Мы пролетим мимо!
— Пройдет, наверное, еще несколько часов, прежде чем из этой штуковины высочится весь газ, — пробурчала Валерия, уныло глядя на брюхо дирижабля. — Пока одному только Богу известно, где нам доведется приземлиться.
— Нужно было быть полным болваном, чтобы не предусмотреть систему приземления, — громко упрекнула меня мексиканка, повернувшись в своей подвесной системе в мою сторону.
— Ну да, конечно, — ответил я. — В следующий раз я предусмотрю мини-бар и сиденья с регулируемой спинкой.
— Не болтай ерунды. Надо было думать раньше.
— Хватит! — вмешался в наш разговор профессор. — Самое последнее, что нам сейчас нужно, — так это вступать друг с другом в споры… — Он, явно нервничая, посмотрел вниз. — Никому не приходит в голову, как мы могли бы приземлиться?
Ответом на его вопрос стало выразительное молчание.
— Я знаю, что нужно делать… — сказала пару минут спустя Валерия. — Но вот чего я не знаю, так это каким образом.
— Что ты хочешь сказать?
— А то, что нам необходимо сделать так, чтобы водород сочился из дирижабля побыстрее, но у нас нет клапана, который можно было бы для этого открыть.
Сидя в своей подвесной системе позади всех, я посмотрел вверх, на дирижабль, и подумал, что есть только один способ, при помощи которого этого можно было бы достичь.
— Значит, — сказал я, — такой клапан нужно смастерить.
Хотя я произнес эти слова не очень-то и громко, мои спутники меня услышали и, обернувшись, посмотрели на меня. Я же достал правой рукой из ножен нож и, подняв его вверх, вопросительно посмотрел на своих друзей.
Никто из них ничего не сказал, хотя они прекрасно поняли, что я предлагаю сделать. Однако их молчания было для меня вполне достаточно. Я, засунув нож в ножны, высвободился из своей подвесной системы и полез вверх по стропам, соединяющим ее с дирижаблем. Затем я, обвив одну из этих строп вокруг своей левой ноги, перестал держаться за стропы правой рукой и снова вытащил нож из ножен. Бросив последний взгляд на своих спутников, выжидающе смотревших на меня, я поднял руку над своей головой и проткнул ножом материю. Из дирижабля тут же начал выходить с шипением водород.
Я снова спустился по стропам к своей подвесной системе и стал удовлетворенно наблюдать за тем, как дирижабль начал постепенно снижаться. Поначалу он снижался примерно так, как мне и хотелось, затем — чуть быстрее, а через минуту — уже намного быстрее, чем нам было нужно. Он, точнее говоря, не снижался, а просто падал.
