внимания.
Он легко мирился с существованием дядюшки Юлиуса. С существованием всего этого мира — ведь мир был у него в кулаке.
Но вот дядюшка Юлиус не смирился с этими изменениями.
Когда Малыш снова приехал к нему, он усадил его за стол.
— Послушай, Малыш. Нам нужно серьёзно поговорить. Раньше я не говорил тебе, но всё это выдумки — мир вовсе не разноцветен. Он состоит из чёрного и белого. Он даже не состоит из оттенков серого — в нём есть только светлое и тёмное, чёрное и белое. И тебе предстоит выбрать одну из сторон.
— А в чём разница? — спросил Малыш.
— Да собственно, ни в чём. На одной стороне есть печеньки, а на другой их нет.
— Это мотив.
— Да, но на другой стороне есть фрикадельки. У одних — сэндвичи, у других — клизмы. На одной стороне блондинки, а на другой — брюнетки. Но с тех пор, как изобрели краску для волос, это различие пропало. Вот и всё… Ах, да. У одной стороны мечи голубого цвета, а у другой — красные.
— А какие лучше?
— Не помню. Да и как один цвет может быть лучше другого? Но выбирать нужно.
— Зачем?
— Так повелось. Но ты не бойся, и там, и там у тебя найдутся соратники, что быстро убедят тебя, что твой выбор единственно правильный. Наденешь белое, так будет вокруг белая магия, будешь вышучивать своих врагов и разбираться в сортах зелёного чая. Ну а коли наоборот, так нет худа без добра — будешь зарабатывать чорной магией, поставишь в прихожей пару чучел друзей, и перейдёшь на суп из мандрагоры. Будешь ходить в чорном. Чорный — цвет хороший, немаркий.
Время тянулось как леденец.
Но то и дело у Малыша снова горел и чесался шрам.
Он окончил школу и никому не раскрыл свою тайну.
Отец являлся ему время от времени. Теперь Карлсон постепенно обретал человеческие черты. Было немного неприятно смотреть на его шишковатую голову без носа, но Малыш справился с отвращением. Ведь это был его отец.
Он попробовал курить. Карлсон этого не одобрил
И вот ему исполнился двадцать один год.
Было время совершеннолетия, которое ничего не изменило в его жизни.
Малыш пришёл с вечеринки домой. Его ждала бессонная ночь и костёр из спичек в пепельнице. Он грел руки на этом костре. Вдруг их темноты протянулись другие иззябшие руки — руки отца.
Теперь он выглядел почти как человек, только носа у него не было. Да и, по сути, не было вовсе лица.
— Мне надо, чтобы ты мне многое объяснил. Я никому так не верю, как тебе. Мне сейчас очень хреново! Мне опять нужно делать выбор.
— В чём выбор?
— Цвета, — ответил Малыш. — Меня уже несколько раз вызывали в Министерство. Они говорят, что мне, наконец, нужно принять чью-то сторону — светлых или тёмных.
— А сам-то ты что хочешь?
— Не знаю. Тёмные мне не нравились с самого начала, но как только я всмотрелся в светлых, оказалось, что они ровно такие же. Но с тёмных какой спрос, а вот светлые, как я думал, должны быть лучше. Но они не лучше!
Голос Малыша задрожал от обиды.
— А ты чего ждал? Всё дело в том, кто убедительнее рассказывает. Ты немного подрастёшь и послушаешь, как рассказывают о разводе твои друзья — отдельно жёны и отдельно мужья. И вопросы в Министерстве Правды, которое у нас зачем-то называют Министерством Магии, по сравнению с этим покажутся тебе кристально ясными и непротиворечивыми. Но это не важно — перед тобойкуда большая большая опасность: будучи ведомым страхом перед теми и другими говорить не то, что ты хочешь, а то, за что общество погладит тебя по голове, то, чем ты мог понравиться. Представляешь, как будет обидно, если всё равно не понравишься? Это не пустяки, не житейское-то дело! Нет, говорить нужно то, что ты считаешь нужным, сынок, и если надо написать это хоть на заборе.
— Но ведь тогда меня кто-нибудь разлюбит. На всех, впрочем, мне наплевать, но вот Гунилла…
— Тем хуже для Гуниллы… Вернее, тем хуже для тебя. Но поверь мёртвому отцу, а своим мёртвым отцам верят все герои, никаких присяг на корпоративную верность приносить не надо, и уж следовать им — тем более. Нужно говорить во всяком месте то, что рвётся у тебя из души.
— Да откуда ж я знаю, что у меня рвётся? — Малыш чуть не заплакал.
— А это уж твоё дело. Ты только пойми, что очень обидно будет узнать, что цвет этих светящихся палочек был неважен, а жизнь прошла в дурацких спорах — что лучше: красный или голубой. Ты будешь старый и больной, а всего-то утешения тебе будет, то, что ты никого не обидел.
— Но что выбрать-то? Красный или голубой?
— Тише, — сказала чернота на месте лица, — нас тут много.
Малыш обернулся и увидел, что комната наполнилась странными молчаливыми гостями. Одни были в белых скафандрах, другие в серых плащах.
— Они живы? — спросил он.
— Не знаю, — ответил Карлсон, — Я могу показать только тех, кого убили раньше меня. Вот его, и этого, и этого.
— А ты? — спросил Малыш.
— Ну ты же знаешь.
— Я тоже хотел бы быть рядом. Я понимаю, что печеньки — это глупости.
— Не надо.
— А что надо?
— Жить.
— Да. А как?
— Сколько тебе лет? — спросил Карлсон.
— Двадцать один.
— А мне двадцать. Как я могу советовать?
Извините, если кого обидел.
13 июля 2012
Отель «У погибшего мотоциклиста»
Я поехал отдыхать, но на всякий случай взял с собой оружие. Как же без оружия? Без него совершенно невозможно, особенно в маленьком отеле в горах.
Только никогда не знаешь, брать с собой обойму с разрывными пулями — или с серебряными.
И точно — в первый же день за завтраком мне дали холодную овсянку.
— Зато у нас, — извинялся бармен, — чертовски хороший кофе… и горячий!
Но я был безутешен. «Мерзавцы, мерзавцы, мерзавцы», — именно так — три раза — я произнёс это слово в диктофон. Я обращался к своей коллеге, давно работавшей в федеральных органах, хотя мой психиатр считает, что никакой Дианы нет на свете.
Это, конечно, глупости. Как бы она могла работать в федеральных органах, если бы её не было на свете?
Но, как я и предполагал, овсянкой дело не кончилось. Когда я несколько поправил настроение в местном баре (мне второй раз рассказали про этого погибшего мотоциклиста), как в бар
