я с новым пылом принялся за дело.
Вскоре я придумал способ разместить все остальные штуки сукна; ящик почти опорожнился, я в него залез с ножом в зубах. Ремесло взломщика стало мне привычным; кажется, я с рождения только и делал, что вскрывал чужие ящики, и притом без малейших угрызений совести. Обстоятельства меня оправдывали.
Будем пробиваться дальше!
На этот раз пришлось резать доску посредине, так как концы ее от меня ускользнули, придавленные неизвестными грузами: этот ящик был больше других. Для меня это не имело значения. Лишь бы просверлить дыру и просунуть в нее руку: цель будет достигнута; я узнаю природу товара, отделенного от меня доской.
Жестокое разочарование! Еще один тюк с полотном.
Голова закружилась; я бы свалился, если бы не был стиснут со всех сторон. Мускулы стали дряблыми, как тряпки, – не на что больше надеяться!
Глава XLVII
Отвес
На этот раз выручил голод – великолепный сигнальщик, зовущий нас в атаку в самых трудных случаях жизни. Желудок властно требовал пищи. Приходится взять себя в руки. Подкрепиться галетами я мог бы и стоя, так как сверток всегда был со мной, но жажда принуждала меня вернуться в каюту: там находился мой «винный погреб» – драгоценная бочка, и хотя я был совершенно свободен в своих передвижениях, мог есть и спать, где мне угодно, но на «водопой» мне предстояло каждый раз ходить к бочке.
Нелегко было мне пробраться в свою загроможденную клеть; пришлось разворошить целую груду шерсти, которая стеной воздвиглась между мной и моим жильем. Я раскидывал ее бережно, выгадывая каждую пядь пространства. При необдуманном образе действий я рисковал загнать всю эту шерстяную лавину к себе в каюту, а самому в нее больше не вернуться.
Я потратил довольно много времени, чтобы добраться до бочки. Наконец-то! Пить!..
Утолив жажду, я сразу поник и тут же, стоя, вздремнул, прислонившись к рулонам шерстяной материи.
Все крысиные входы и выходы были плотно закупорены, и ничто не смутило моего сна.
Утром, вернее сказать – в момент моего пробуждения, ибо это мог быть с равным правом и полдень, и вечер, так как часы я заводить перестал, изменив в эти горячие дни своим привычкам и потеряв счет времени, – проснувшись, одним словом, я съел немного галетного крошева и выпил огромное количество воды. Жажду я утолил, но желудок остался недоволен жалкой подачкой.
Я чуть не проглотил последние остатки галет, и потребовалось величайшее самообладание, чтобы вовремя остановиться. До сих пор вспоминаю внушительную речь, которой я себя образумил:
– Несчастный обжора! Необузданная тварь! Глупое животное, недостойное называться человеком! Ты хочешь есть? Пожалуйста, ешь! Но это будет твой последний завтрак!
Эти мудрые рассуждения меня успокоили, и хотя я был далек от того, чтобы прославлять золотую умеренность, но пощадил последние искрошенные крысами галеты.
Итак, прервав неуместное пиршество, с набухшим от воды животом и с горечью в сердце, я залез в очередной ящик с намерением продолжать разведку. Слабость моя увеличилась, голова закружилась, и я лениво расшвыривал штуки сукна, прокладывая себе дорогу.
Ящик одним концом упирался в борт корабля. С этой стороны он не интересовал меня вовсе; меня занимала стенка, обращенная к внутренности трюма, и в этом направлении я устремил свои поиски.
Не стоит затруднять ваше внимание подробным отчетом об этой скучной операции. Я действовал ножом и теми же приемами, как в двух предыдущих случаях; на этот раз я провозился дольше, а результат был тот же самый.
Снова я не мог двинуться ни взад, ни вперед. Сукно и полотно обступали меня со всех сторон.
Полнейший мрак, безвыходность, и новая вспышка отчаяния!
Но этот припадок длился недолго.
Когда-то довелось мне прочесть захватывающе интересную историю о мальчике, заживо погребенном развалинами; выдержав героическую борьбу, он дорвался до солнечного света и в буквальном смысле слова победил смерть. Вспоминаю, что девизом своим он выбрал латинское слово «excelsior!» – означающее: «выше, все выше!».
Это был проблеск, луч света.
«Выше, все выше! – подумал я. – Вот указующий перст, вот спасительное направление! Только продвигаясь по вертикали, я наткнусь на какое-нибудь продовольствие».
Выбора к тому же не было. Вертикаль была единственным доступным мне направлением. С минуту полежав на суконном ложе, я приготовился действовать; а лежать было так мягко и удобно, что вставать не хотелось.
Сколько фунтов стерлингов заплатил бы любой купец за эти ненужные и ненавистные мне товары? Меньше всего я думал о ценности их. Я никогда не чувствовал влечения к торговле и думаю, что недели, проведенные лицом к лицу с товарами в трюме, тому виной.
Итак, немного отлежавшись, я нащупал промежуток между досками в днище верхнего ящика и погрузил в него нож. Когда расщеп показался мне достаточно широким, я ухватился за доску обеими руками и потянул ее к себе. Она поддалась.
Проклятье! Неудача за неудачей!
Гадать не приходилось. Тюки с полотном или куски материи нависли надо мной всей своей плотной, непроницаемой массой. Не все ли равно – мраморный холодок мадаполама или теплые складки сукна. Все одинаково бездушно, гибельно, враждебно!
Чертова мануфактура!
Теперь оставался лишь первый ящик, в котором я обнаружил сукно, и ныне пустой, так называемый «ящик с галетами». Покрышка его была еще не взломана; я не знал, что стоит на нем, и это неведение позволяло мне надеяться.
Я храбро двинулся исследовать две последние возможности, но судьба мне не улыбалась: в первом случае я тоже обнаружил ненавистное сукно, во втором – прекрасное голландское полотно. Я готов был выть от отчаяния.
Глава XLVIII
Пряный душ
Крайнее утомление повлекло за собой сон. Спал я долго и проснулся освеженный и окрепший, как не чувствовал себя уже несколько дней.
Странное дело! Теперь, когда надежды не оставалось, ко мне вернулось присутствие духа.
Я никогда не устану повторять, что человек надеется до последней минуты. Бессмысленная гибель не совместима с нашим достоинством; нам претит тупая покорность. Многие из нас на фермах, на чужих полях, огородах и фабриках находятся в положении, подобном моему, и им светит яркое солнце, жизнь загнала их в недра трюма, загроможденного чужими богатствами. И что же? Все эти люди прокладывают себе дорогу, по крайней мере пытаются это сделать.
В первый раз я с ненавистью подумал о наглом шкипере в синей куртке и о презрительном добродушии капитана «Инки». Ведь по-настоящему виновник моего несчастья не кто иной, как богатый владелец «Инки», проживающий где-нибудь в Лондоне, в великолепном доме. Капитан и шкипер – его верные слуги; они блюдут его интересы. Я – невыгодный, безденежный пассажир; от меня сомнительный прок, мне не поверили, что я могу быть юнгой и отработать стоимость своего проезда. Если у меня когда-нибудь будет свое быстроходное трехмачтовое парусное судно, я отберу предприимчивых мальчуганов со всего края, обучу их морскому делу, открою им широкие, радостные возможности…
Так мечтал я, но надо было вернуться к действительности. Ничто вокруг меня не изменилось, только голод стал острее, и откуда-то появилась надежда.
Я не мог пробиться сквозь новый ящик с мануфактурой, потому что некуда было выкладывать его содержимое; но оставались еще два неисследованных направления: одно выводило за бочонок с пресной водой, другое – к бортам корабля.
Удастся ли мне проникнуть за бочку, не повредив ее и не расплескав драгоценной влаги?
Мелькнула мысль просверлить верхнюю часть бочки, залезть в нее, а затем пробуравить внутреннюю стенку. Но этот план я отбросил, даже не углубляясь в него: ведь в отверстие, достаточно широкое, чтобы я мог в него пролезть, вода хлынет фонтаном, а если поднимется буря, налетит шквал, то вся драгоценная влага расплещется, на мою погибель.
Не успел я отказаться от этой безумной мысли, как она вызвала к жизни другую, несравненно более обоснованную: просверлить бочонок с ромом. Положение этого бочонка облегчало мою задачу, а потеря алкоголя меня не огорчит. Возможно, что позади бочонка с ромом находится ящик с галетами. Ничто не подтверждало этой догадки, но в известной степени она была вероятной, а сомнение – та же надежда.
Врезаться ножом в дубовую клепку было значительно труднее, чем в рыхлую сосну обыкновенных товарных ящиков. Нож отказывался работать.
Во всяком случае, я уже сделал в нем надрез в поисках второго бочонка с пресной водой и, нащупав этот старый надрез, погрузил в него нож;
