рома – в стороне от спасительной вертикали.
Не говоря уже о том, что дубовый материал массивного бочонка повиновался ножу несравненно хуже, чем рыхлое сосновое дерево ящиков, и что работа в бочонке значительно осложнялась испарениями необычайно устойчивого алкоголя.
Итак, почему не вернуться к ящикам? Суконных заторов я больше не боялся, а почин был уже сделан именно в том направлении, которое я считал правильным.
Быстро убедив себя этими доводами, я запихал обратно в бочонок все вынутое из него сукно, прибавил еще, сколько влезло, тщательно при этом скатав каждую штуку, чтобы выгадать место, и, подобрав девять оставшихся крыс, швырнул их в мой мешок-капкан, который, стянутый бечевой, до странности напоминал альпийский мешок туристов.
Десяток изловленных мною крыс был лишь маленькой горсточкой всего крысиного населения трюма. Я справедливо опасался, что товарки умерщвленных мною грызунов пожелают разделить со мною скромную трапезу. Насколько я слышал, ратофагия входит в привычки этой отвратительной породы; крысы, к счастью для нас, пожирают друг друга, и я предохранил свои трофеи от прожорливости моих соседок.
Закончив эти приготовления, я снова хлебнул воды и проскользнул в давно мне знакомый сосновый ящик из-под сукна.
Глава LIV
План действий
Ящик, куда я забирался уже в четвертый раз, смежный с ящиком из-под галет, должен был служить отправной точкой для задуманного мною восхождения. На это у меня были две причины.
1) Я предполагал, что он в точности расположен против люка. Тому же условию удовлетворял и ящик из-под галет, но он был слишком мал, и теснота его могла затруднить мою работу.
2) И это соображение было решающим; над ящиком с мануфактурой громоздился другой, того же типа, тогда как над ящиком из-под галет – тюк с полотном. Несравненно легче выдергивать поштучно сукно, чем справиться с полотном, донельзя прессованным в тюке. Если вы помните, оно слиплось в сплошную массу, холодную и твердую, как мрамор.
Сильно ошибается тот, кто думает, что, забравшись в ящик, я немедленно приступил к делу; я долго в нем просидел, сложа руки и не пуская в ход ножа; зато мозг мой деятельно работал, и все силы воображения были заняты предстоящим.
Никогда еще за все время, что я был замурован, я не испытывал такого нравственного подъема, как сейчас; чем больше я думал о своем предприятии, тем пышней расцветали надежды, наполняя грудь счастливым предчувствием.
И в самом деле, никогда еще будущее не представлялось мне в столь радужном свете.
Обнаружив бак с пресной водой, ящик с галетами, я испытал, правда, живейшую радость; но эти события родились в замкнутом круге тюрьмы, молчания, мрака; с ними были сопряжены все муки оторванности от людей, тогда как первые шаги в новом направлении возвращали меня к людям, к свету, к жизни…
Через несколько дней, если не случится никакой помехи, я вновь увижу небо, вдохну в себя чистый воздух и услышу самый сладостный звук в мире – звук человеческой речи.
Я был подобен путешественнику, проблуждавшему долгие недели по сухим и знойным пескам и внезапно различившему на горизонте явные признаки жилья: отдаленную купу деревьев, легкий как перышко дымок на ветру, милую картину, сулящую возвращение к людям.
Быть может, именно это предвосхищение давно утраченных радостей и мешало мне приступить немедленно к работе. Освобождение, которому я должен был положить почин, было слишком серьезным делом, чтобы приступить к нему без предварительного раздумья.
На пути своем я мог встретить совершенно непредвиденную задержку; какая-нибудь слепая случайность могла отнять у меня плоды стольких усилий.
Все нужно было предвидеть, взвесить и действовать наверняка. Одно только было несомненно – это важность предстоящей мне задачи.
Я был затерян в недрах корабля и отдавал себе полный отчет о глубине трюма. Я помню, какого труда мне стоило соскользнуть по бесконечно длинной веревке, которой я был обязан своим пребыванием на «Инке» и томительным путешествием во мраке.
Я помнил, наконец, какой высокой показалась мне отдушина люка, когда, проскользнув по веревке, я закинул голову и поднял глаза.
Если весь трюм в разрезе при такой глубине загружен товарами – а иначе и быть не может, – как трудно будет проложить дорогу через ярусы ящиков! Не в моей власти их выровнять по прямой; я неизбежно наткнусь на препятствия; придется лавировать – и задача осложнится.
Однако расстояние, которое мне предстояло одолеть, беспокоило меня несравненно меньше, чем характер товаров, лежавших на моем пути.
Представьте, например, что товары эти, распакованные, значительно увеличиваются в объеме, и я не сумею их при разгрузке в должной мере уплотнить, как это уже случилось однажды с рулонами сукна; тогда я лишусь сообщения с баком и буду отрезан от пресной воды, а ведь сохранение этой связи было одной из предпосылок моей десятидневной кампании.
Вы уже знаете, с какой опаской я относился к полотну. Те немногие тюки, какие мне уже попадались, повлекли за собой сложнейшие обходные движения. Что же меня ожидает в том случае, если вся масса груза состоит из полотна?
Но будем надеяться, что Перу не особенно нуждается в полотне.
Я старался угадать предметы, которыми может быть нагружена «Инка»; ломал голову над тем, что такое Перу и чем обслуживает перуанцев великобританский экспорт; но при моем невежестве в географии все эти вопросы остались неразрешенными.
Во всяком случае, груз «Инки» был, что называется, «ассортиментом», то есть пропорциональным, в зависимости от потребности страны, подбором товаров и предметов, какой обычно направляется из европейских портов в колониальные и субтропические области.
Всего вероятнее, здесь найдется всего понемножку, и так или иначе представлены все фабрикаты наших больших городов.
Посвятив не более получаса этим интересным, но праздным догадкам, я сказал себе, что дальше голову ломать нечего; совершенно очевидно, что проникнуть в тайну груза «Инки» для меня так же трудно, как разгадать без бурава состав минерального пласта. Только опыт даст мне желанный ответ на волнующие меня мучительные вопросы.
Пришло время действовать, и я с веселым сердцем принялся за работу.
Глава LV
Я стою во весь рост
Вы, конечно, помните, что при первой моей экспедиции в ящики с мануфактурой я обследовал грузы, которые их окружали; вы помните также, что сбоку от первого ящика было обнаружено полотно, а над ним – ящик с тканью.
Ящик был уже вскрыт. Мне оставалось лишь выбросить из него сукно – и первая ступень будет пройдена.
Высчитав, сколько времени и труда мне сэкономила эта заранее сделанная работа, вы поймете, что я недаром обрадовался.
Итак, я приступил к привычной операции – к разгрузке ящика от сукна.
Усердия у меня было сколько угодно, но и труд был тяжелый.
Проклятые штуки сукна были плотно спрессованы, и расшатать их и вытянуть являлось труднейшей задачей. Однако в конце концов я преуспел и, сбрасывая рулон за рулоном в колодец, образовавшийся от взломанных ящиков, поместил их в моей каюте возле бочонка из-под рома.
Не подумайте, что я швырял их кое-как, в кучу; наоборот, я уложил в высшей степени аккуратно и обдуманно, заполнив сукном все щели и впадины, так что крысам некуда было забраться.
Но эти меры предосторожности были направлены не против крыс; крысы могли теперь разгуливать, где им угодно: я их больше не боялся. Я слышал, как грызуны еще возятся по соседству, но вчерашняя бойня внушила им, очевидно, ужас. Отчаянные вопли удавленных мною вчера десяти крыс отдавались по всему трюму и предупредили живых, что им не следует возвращаться в место, где товарки их претерпели мучительную казнь.
Таким образом, тщательная укладка сукна объяснялась отнюдь не стремлением укрепиться против неприятеля, а желанием выгадать пространство. Ведь я вам говорил уже, что страх перед завалами, которые могут получиться при разгрузке верхних ящиков, был более чем основательным.
Благодаря моей настойчивости и усиленному темпу работы ящик вскоре опорожнился.
Вся материя была сложена в моей клети по возможности аккуратно.
Первые шаги меня вполне удовлетворяли. Окрыленный успехом, я начал надеяться; настроение мое улучшилось.
За весь этот месяц я еще не чувствовал себя так хорошо.
С веселым
