самым лучшим, то есть сластями, служанки ели еду второго сорта: хлеб, молочное… Обрадовалась и заказала второсортной еды. Намылась с удовольствием, не смущаемая присутствием Ганконера. Отогрелась и отполоскалась от слишком сильных впечатлений. Всё-таки горячая вода всегда хорошо.
Лепёшки были выше всяких похвал: горячие, чуть сладковатые, тоненькие, из слоёного теста, и каждый слой был тонок до эфемерности. Они очень гармонировали с кислым, немножко как будто газированным напитком, напоминавшим айран. Блюдо с клубникой тоже пришлось кстати.
Куцая сорочка из мягчайших кружев, очень приятных телу, и шёлковый длинный пеньюар ощутились после золотых вериг манной небесной.
Осторожненько в наступившей темноте дошла до кресел на террасе и бездумно уставилась в опрокинутую чашу звёздного неба. Эти же звёзды светят тебе, сокол. Где ты?
* * *
Вскоре пришёл Ганконер — печальный, прихрамывающий. Я услышала, как он двигается, что для него было нонсенсом, прежде чем он зажёг несколько светляков.
— Не спишь, прекрасная? Ты помылась, поела?
— Да. А ты?
— Я не хочу. Устал. Ноют раны — на теле и в сердце. Позволь побыть с тобой…
Вздохнула и ничего не ответила, и он опустился не на соседнее кресло, а рядом, на пол, прислонившись спиной к креслу. Часть его шелковистой, кое-как обкорнанной гривы перелилась через подлокотник ко мне на бедро. Мы сидели молча, и только треск цикад нарушал тишину, а потом Ганконер погасил светляков и достал флейту. Я слышала, как вдохнул, как прижался к ней губами — и это было, как всегда: какая-то потайная нега, одновременно желание жить вечно и помереть тут же; «туман звезд, озноб, огонь, медовая роса и моя мука…» — каждый раз, как в первый. Я не знаю, сколько он играл, время как будто остановилось. Чернильная темнота ночи начала сменяться густыми сумерками, когда он встал:
— Я не давал тебе спать всю ночь, — и криво улыбнулся, — поспи хоть утром.
И повернулся, уходя.
Он всегда движется текуче, как чёрные тени у него на службе, но иногда, как сейчас вот, начинает прихрамывать, и мне приходится бороться с желанием обнять и утешить его всем, чем можно.
Нет, не всем: перед глазами встали сцены — вот Леголас вязнет в пожирающих его тенях; вот белые окровавленные волосы свисают с пояса Згарха… Нет. И я молча опустила глаза.
65. Ушки
Монашка идет по лесу.
Неожиданно налетают пятеро мужиков и насилуют ее. После того,
как мужики уходят, монашка встает, отряхивается и шепчет:
— Слава тебе, Господи. И досыта, и без греха. © анекдот
Мне было скучно. Нет, обещанные книги привезли. По земле из Умбара в Эфель Дуайт, Горы Тени, в которых загнездился Ганконер, ползти было два месяца, но Владыка нашёл время и слетал на драконах. Однако с книгами он привёз книжника, прикупленного по случаю, и это оказался старикан южной закалки. Увидев меня, он тут же упал лицом в землю, с ужасом причитая, что повелитель заставит его умереть в муках, если он поглядит. Я перевела взгляд на Ганконера, бесстрастно смотревшего на этот цирк, и обескураженно спросила:
— Зачем он? Нужны ведь были только книги?..
— Прекрасная, ты когда-нибудь ухаживала за библиотекой?
Вспомнила, в каком состоянии обычно были две моих этажерки с книгами в прошлом мире, и примолкла. Да, я ленивое говно, а уход за библиотекой — это труд, да и немалый, и требующий квалификации. Учёный книжник нелишний. Пока я думала о разном, к Ганконеру успели подойти озабоченные приспешники, и он, кинув на меня взгляд, полный ехидства, ушёл, пожелав как следует позабавиться. Я постояла, опустив глаза и думая о Владыке нехорошо, а потом обратилась к Халаннар:
— Я сейчас уйти, чтобы не смущать достопочтенный старец. Вы показать ему жильё; проследить, чтобы он покормлен быть, устроен и ни в чём не нуждаться. Когда отдохнёт, показать, где библиотека и привезённый книги — занятий пусть.
Ушла в сердцах в сад. Всё, что Ганконер говорил про него — всё, всё оказалось правдой. Цветники, купы фруктовых деревьев, водопады, фонтаны, ручьи с мостиками из самоцветов… Всё в апофеозе цветения и плодоношения одновременно — не только, значит, эльфийская магия способна на подобное. Определённое дурновкусие в этом было — тут я понимала владыку Трандуила, ценившего естественную смену времён года. Но и красота была, и сказочность, и великолепие вечного лета.
Не удержалась, разделась и нырнула в роскошный пруд, по краям которого цвели алые лотосы. Видно было солнечные лучи, колоннами пронизывающие золотистую воду между стеблями.
Кинула взгляд на берег — оттуда уже бодрыми коршунами смотрели мои служанки.
Вышла. Тут же была окружена. У всех нашлось заделье! Держали завеси, скрывая меня не пойми от чьих глаз в пустынном саду; вытирали в несколько рук; протягивали подносы со шербетами и фруктами. Халаннар в это время докладывала, что книжника устроили. Также я выслушала скромное и раболепное, но отчётливое мнение, что купаться госпоже пристало в рубашке. Скрипнула зубами, но смолчала. Передали записку от Ганконера, для разнообразия не на лепестке, а на бумаге. Он писал, что уезжает на несколько дней. И чтобы я не скучала. И что тигров он проверил, кое-что подкорректировал — они совершенно безопасны для меня и уже выпущены в сад.
Считается, что совершенному существу скучать не о чем — всё, что ему нужно, уже есть в нём самом.
И тут мне лучше никак себя не оценивать. Я была в раздрае и скучала по Ганконеру. И по Эрин Ласгалену и всему, что оставила в нём. И боялась будущего, в котором могло ждать всякое и страшное. Тосковала, печалилась. Было ужасно одиноко. Просидела вечер на террасе, сжавшись и обхватив коленки.
На следующий день зашла в библиотеку. Старец тут же оставил занятия, упал лицом вниз и запричитал. Не услышала в его стенаниях истинного страха. Кажется, он просто так выражал возмущение моей распущенностью. Походила между частично заполненными шкафами, но ничего не выбрала, завывания мешали. Поняла, что он прогнёт меня под себя: я буду, наверное, ходить в библиотеку в парандже и в сопровождении служанок. Мысль эта настолько почему-то уела и расстроила, что почувствовала себя совсем вялой и несчастной. Поскулила, лёжа в кровати. Указала, куда поставить оперативно принесённую настоечку мандрагоры и продолжала, пока не забылась.
Очнулась от того, что огромный, очень шершавый язык лижет пятку. Пошевелила ногой и почувствовала, как её игривенько так прихватывают скользкие здоровенные клыки и прижимает пушистая лапа со втянутыми когтями. Полежала ещё, нежданно сомлев от массажа ног языком тигра. Кошачья тактильность — она такая приятная и ни к
