чему не обязывающая, да… Оказалось, тигры любят обнимашки, почесушки и прочее, и как-то неравнодушны к ногам — всё время норовили лечь рядом, подкатиться, потереться о них. Когда рядом с тобой живут, дышат и излучают довольство кошки, да ещё и такие огромные — и сама как-то… довольнеешь. А их огромные розовые носы! А голубые, довольно щурящиеся глазки! А усики!
И они порывались таскаться со мной везде — в баню, в сад, куда угодно. Были сытыми, упитанными — и при этом интересовались человеческой несерьёзной едой. Позолоченные финики, во всяком случае, им очень заходили.
Поэтому Темнейший, вернувшийся на третий день к вечеру, застал картину, полную разврата: я в дезабилье сидела на террасе, положив ноги на пушистый тигриный бок. Иногда цапала с блюда на столе финики и складывала их в пасть то одному, то другому животному. Животные довольно, с пониманием чавкали, смакуя деликатес.
Владыка тихо поднимался по ступенькам, и тени ползли следом. Тигры заподжимали уши, зашипели, но остались на месте.
— Прекрасная, как прошёл твой день?
Ганконер выглядел грязным, пыльным, уставшим и при этом довольным, и пахло от него горьким дымом и кровью. Чтобы эльф — да так запачкался? Что ж он делал-то…
— Пойдем мыться? — и раскрыл ладонь, в которой оказался синий-пресиний колокольчик, тут же поплывший ко мне и опустившийся на колени.
Ахнула:
— Откуда такой? Я думала, ты не можешь больше…
— Богиня, ты так скорбно говоришь, как будто я лишился самого дорогого, — (мне показалось, или в этих интонациях затаилась какая-то скабрезность?), — а это вовсе не так. Да, цветы больше не цветут по моей воле, но в мире они цвести не перестали. Это кхандский колокольчик. Холмы Кханда сейчас синие от этих цветов.
Угу. И, кажется, красные от крови. Цветок тоже пахнет гарью и кровью. Неудивительно, что Владыке не терпится отмыться.
— Да я от скуки дала за собой поухаживать специалисткам… Так что я чистая, намытая. Если можно, я подожду здесь, — сидеть на террасе, положив босые ноги на пушистый бок развалившегося у кресла тигра, было удивительно приятно.
Ганконер темно посмотрел, как мои ступни елозят по роскошной белой шкуре — и задержался, прислонившись к перилам.
— И? Что делали? — спросил с любопытством.
Ну, во-первых, они наживую повыдирали начавшие отрастать волоски на всём теле — похоже, заклинание, вернувшее мне женственность, автоматом отменило то, которое не давало расти волосам. Но об этом я рассказывать не стала.
— О, ты же, наверное, всё пробовал? Скребки какие-то, масла всякие, массаж, оборачивания, притирки… так весь день и пользовали. Такой до скользкости шелковистой, сияющей и безобразно изнеженной я себя никогда не чувствовала, — засмеялась было и осеклась.
Ну да, Ганконеру об этом рассказывать было не верхом ума и сообразительности, судя по тому, какой чернотой залились его зрачки, и как кровь плеснула на бледные скулы. Мня отчасти исправить сказанное, с ядом в голосе добавила:
— Профессионалки же, не зря заплатил — всё для услады повелителя.
И быстренько сменила тему:
— А твои деньки как прошли?
— Злодействовал, моя цветочная королева.
Он не стал дальше говорить, только смотрел тяжелым взглядом. У меня рука дрогнула, и я рассыпала орехи из финика на ногу. Тигр тут же вывернулся и начал слизывать. Со смешком потрясла ногой, отгоняя его. Животное ощутило это шуткой и начало игриво прикусывать. Засмеялась, чуть-чуть отпихивая, и не удержалась — приобняла.
— Ещё толстым котам я не завидовал! Всё, хватит. Пойдём со мной, — он протянул руку.
Вступать в открытую конфронтацию не хотелось, и я позволила вытащить себя из кресла. Тигры порывались пойти следом, но Ганконер обернулся, и они почему-то передумали и улеглись обратно.
— Я хочу, чтобы ты была со мной. Весь вечер. Ты уж потерпи. Спать будешь одна. Если захочешь, — спокойно так проинформировал, ровным голосом.
Шла следом и не знала, о чём с ним говорить. О животрепещущем и наболевшем, то есть о том, зачем ему компания женщины, которая, скажем так, не даёт и не собирается, что должно быть неприятно, говорить точно не стоило. Ганконер поддержит беседу, и она тут же примет нежелательный оборот. Не удержалась и всё равно сказала то, о чем думала:
— Мне не придётся терпеть. Я скучала. Рада тебя видеть живым и здоровым и говорить с тобой.
Беседа, само собой, тут же приняла нежелательный оборот.
— Рада видеть, рада говорить — не рада только целовать. Почему?
Наконец он спросил прямо. Я молчала. Врать эльфам проблематично, а если отмалчиваться, то они сами зачастую находят подходящее для них объяснение. В этот раз тоже сработало:
— Хочешь сохранить верность клану Мирквуд? Стоят ли они того? Я ведь был рядом в тот день, когда Лаэголас по приказу отца оставил тебя… всё видел. Удивительным подлецом надо быть, чтобы отдать такой приказ. Почему сын послушал отца, понимаю. Но принять не могу. Я бы не стал.
Я молчала. Ганконер обернулся, взял за руку:
— Послушай… я легко мог бы поставить тебя в такие условия, чтобы ты сама выразила согласие. Формальное.
Осторожно отобрала руку:
— Да, знаю.
Ганконер опустил глаза и тихо зло сказал:
— И ждёшь этого. И смотришь на меня с ужасом и отвращением, хоть где-то как-то я тебе и нравлюсь, — и, гадко усмехнувшись, — мирквудский владыка подарил тебе злую привычку. Не жди. Максимум был пройден, когда я пытался тебя подпоить. Всё, расслабься. Отказывать мне будет совсем нетрудно.
Заглянул в глаза, и голос его стал мягким и просящим:
— Ты ведь понимаешь, что тебе будет хорошо со мной? Ты будешь мечтать о приходе ночи… она будет для тебя ослепительнее, чем день.
Сжалась, но ответила честно:
— Да, знаю. Дело не в этом. Ты дорог мне не потому, что можешь доставить неземные удовольствия, а просто потому, что есть на свете. Горевала, когда ты умер, и рада, что жив. А что война и мир потряхивает, и что ты стал тем, кем стал, и что ради этого пришлось пережить всякие ужасные вещи — это мне очень печально.
Он как-то очень резко вздохнул и только сжал мне руку горячими пальцами. Развернулся и пошёл вперёд, более ни о чём не спрашивая.
* * *
Жестом отпустил восьмерых служанок, ждущих у входа в купальни.
— Не хочу сегодня. Сам помоюсь, — и начал спокойно раздеваться.
Я так же спокойно прошла дальше. Уселась на каменный бортик пристенного фонтана, из чаши которого горячая вода стекала в небольшой бассейн. Солнце мёрзлым апельсином заваливалось за горы, и странно было, сидя в тепле, глядеть на ледяной
