— Верно, Щипчик, говоришь, — подхватил Калека, — Только не восьмидесятый, а семьдесят пятый, никак не меньше.
— А завалим ли? — уточнил осторожный Улыбчивый, скользнув по Маану неприятным оценивающим взглядом, — Ты глядь, какой.
— Это он снаружи таков, — сказал Старик, — А унутре они все одинаковые, что человек, что Гнилец, что сам дьявол… И пикнуть не успеет. Ну-ка, братья…
Они обступили его со всех сторон, забыв про недавний страх. Четыре тощих фигуры в лохмотьях, каждая из которых была в несколько раз его меньше. Сейчас это уже не пугало их.
Ему ничего не стоило развернуться, отшвырнув их всех разом, как тряпичных кукол, и в несколько рывков оказаться под защитой темноты, где им вовек не найти его, даже если они вздумают прочесывать все смежные пещеры цепью. Любой Гнилец на его месте поступил бы именно так.
Самое безрассудное, что можно сделать в такой ситуации — пытаться доказать что-то самому себе. Даже понимая всю тщетность этого.
— Мир. Маан. Опасность нет, — он продолжал цедить бесполезные слова, чувствуя, как сжимается кольцо вокруг него. Он видел серые лица с горящими глазами, ощущал их зловонное дыхание и едкий запах гноя.
— Ты, Схвалень, под горлышко ему меть, вишь, там шкура потоньше будет… А там уж разберемся, какая в нем внутренность. И у меня для него найдется…
«Не надо, — мысленно сказал им Маан, — Не делайте этого».
Глупо было оставаться. Глупо было вообще затевать все это. Глупо питать себя несбыточными иллюзиями — иллюзии часто оборачиваются большой кровью. А кровь будет, Маану сообщило об этом чутье, дернув какую-то тончайшую жилку в его мозгу. В таких вещах оно обычно не ошибалось.
— Опасность нет…
— Айда, братья! — крикнул Старик.
Одним глазом Маан следил за копьем Улыбчивого, метившим ему в шею, другим — за Калекой, которой уже занес свой костыль. Не тот костыль, которым он бил его, другой, с острым ржавым штырем, вогнанным посередке. Оттого, когда возле самого лица оглушительно взорвалось, ослепив на несколько секунд его органы чувств огненным хлыстом и запахом сгоревшего пороха, растерялся. Что-то впилось ему под правый глаз, злое как жало огромной осы, отчего в голове зловеще загудело, а окружающий мир озарился багровой молнией.
Старик. Никогда нельзя недооценивать самого опытного. Он слишком долго позволил себе считать себя человеком и пытаться думать и действовать как человек. Руководствуйся он обычными соображениями, этого бы никогда не случилось. Сквозь быстро тающие грязно-серые клубы порохового дыма Маан увидел Старика — тот пытался перезарядить громоздкий самодельный пистолет, который до этого, видно, удерживал под лохмотьями. Какой-то ржавый хлам, собранный из пришедших в негодность механизмов. Но на близком расстоянии тяжелая грубая пуля вполне могла проломить даже прочную кость. Возможно, в последнюю секунду у Старика дрогнула рука. Маан не собирался предоставлять ему второй шанс. Он ударил правой лапой, без замаха, как бил обычно шныряющих по темным углам крыс. Рука вошла в живот Старика с негромким хрустом — точно лопнул старый, изъеденный временем, туго натянутый холст. Он увидел Глаза старика, на мгновенье странным образом прояснившиеся, выпученные, наполнившиеся каким-то новым, ранее незнакомым, чувством. Маан резко повернул лапу внутри его теплого мягкого живота и вырвал ее обратно, заставив тощее тело согнуться пополам. На тонких губах Старика выступили кровавые пузыри, с выражением бескрайнего изумления он прижал руки горстью к своему раскрывшемуся, как бутон, животу, пытаясь сдержать сизо-багровый ворох собственных внутренностей, выпирающий наружу.
Маан не видел, что с ним случилось дальше — закричавший от ярости и ужаса Улыбчивый ударил его копьем. Он бил неловко, без опыта, Маан мог наблюдать, как медленно плывет, поворачиваясь вокруг своей оси и отбрасывая блики костра, зазубренный наконечник. Одновременно с этим Калека, долго и трусливо примеривавшийся к его боку, ударил своим костылем. Он был проворнее, но ему не повезло, заточенный штырь лишь скользнул по прочной слизкой коже, оставив зудящую полосу. Маан отмахнулся от него лапой, повернувшись к Улыбчивому. У того оставалось две секунды жизни, и потратил он их безо всякой пользы для себя — выпучил глаза, так, что дернулась обвисшая на костистом лице улыбка, мгновенно побелел, как будто его в один момент проморозил изнутри густой иней. Его голова поместилась в широко открытую пасть Маана целиком, по самую шею. Шея была худой как жердь, и перекусить ее ничего не стоило, но Улыбчивому судьба приготовила другую смерть. Маан ощутил, как в недрах его горла вылезают на поверхность прежде спрятанные в своих кожаных складках многочисленные ряды зубов. Растущие в несколько спиральных окружностей, они ощутили прикосновение плоти и мгновенно сомкнулись. Плоть была мягкой, рыхлой, податливой. Она была сладковата на вкус, как крысиное мясо, но куда нежнее. Под плотью что-то хрустело. Зубы без дополнительной команды начали работу, для которой были предназначены, к которой привыкли.
Что-то больно укололо его подмышку. Скосив взгляд, он увидел Калеку — тот всадил свой костыль ему в бок и теперь ворочал его, скалясь, пытаясь расширить рану, из которой текла густая желтая кровь. Маан с сожалением бросил Улыбчивого, чьи затихающие движения еще ощущал в своей пасти. Это было непросто — его зубы имели крючковатую форму, специально для того чтобы удерживать угодившую в них добычу. Маан выплюнул Улыбчивого. Но тот уже не был улыбчивым — улыбка начисто исчезла с его лица. Как исчезло и само лицо. Вместо головы над плечами поднималось подобие растрепанной капустной кочерыжки, все в лохмотьях сорванной кожи и мышц, бесформенное, смятое. Осколки кости, удивительно белоснежные, как неумело вставленные украшения, выпирали из влажного месива. Нижней челюсти не было, и вниз безвольно свисали сизые клочья языка. Наполовину раздавленная голова удивленно смотрела единственным уцелевшим глазом, треснувшим в глазнице.
— Агагыхыр… — Улыбчивый зашатался, поднял руки к своему страшному огрызку, обнаженные мышцы лица затрепетали, — Ахраыг…
Потом смерть нащупала его бьющееся в агонии тело и погасила жизнь внутри него одним мягким движением. Улыбчивый рухнул на пол, точно его выключили, враз превратившись из человека в сверток из лохмотьев и нескольких килограмм остывающей плоти.
Калека был самым проворным из всех, он обладал собственным чутьем, которое, должно быть, предупреждало его об опасности. Увидев страшную смерть Улыбчивого, он не стал медлить, развернулся и бросился в темноту, забыв про фонарь, быстро ударяя по камню своими кривыми костылями, издающими сухой стук. Должно быть, это чутье не раз помогало ему прежде, если позволило сохранить жизнь на протяжении такого времени, провело целым и невредимым через многочисленные опасности подземного мира. Но по сравнению с чутьем Гнильца оно не стоило ровным счетом ничего.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
