Он был рядом. Он никогда не показывался на глаза, но его присутствие было очевидно. Он точно издевался над ним, следуя его же маршрутом или близким к нему. Возможно, все это было чистой случайностью, и таинственный гость неосознанно выбрал то же направление, но Маан не верил в подобные случайности. Он постоянно находил знакомые метки. След всегда был слабым — гость не задерживался на одном месте, предпочитая находиться неподалеку, но никогда не опережая Маана. Это походило на охоту.
Несколькими месяцами раньше Маан без колебаний принял бы бой, кто бы ни осмелился бросить ему вызов. Сейчас он торопился убраться прочь, опасаясь его.
Он чувствовал себя ослабевшим, измотанным. Его тело хоть и не растратило былую силу, стало более вялым, неподатливым. Маану приходилось заставлять его действовать, и всякий раз оно отзывалось жалобой уставших клеток и стоном застарелых ран.
«Старость нашла меня во второй раз, — невесело думал он, — Но, кажется, Гнильцы не выходят на пенсию».
Он нырял, сломя голову, в Острые Колодцы и плыл их студеным лабиринтом, похожим на ощетинившуюся шипами хитроумную ловушку для рыбы. И, выбравшись на сушу, через несколько дней ощущал знакомый запах, преследующий его. Он пересекал Электрические Джунгли, воздух которых от бесчисленных разрядов казался густым и текучим. Но уже на следующий день он чувствовал этот проклятый запах, точно плывущий на крыльях какого-то подземного ветра и вновь заставлял себя идти вперед. Он миновал зловещий Коридор, каждую секунду ожидая услышать оглушающий грохот обвала, но выбравшись по другую его сторону, вскоре вновь ощущал чужое присутствие, незримое и оттого еще более пугающее.
Иногда его преследователь пропадал на несколько дней. Может, Маану удавалось на время сбить его со следа, а может — эта версия казалась ему более правдоподобной — тот лишь выжидал, постоянно находясь где-то рядом, но, не показываясь на глаза, выматывал его ожиданием. Эта тактика работала — Маан постепенно начал выдыхаться. Постоянная настороженность немилосердно истощала и так небогатый запас сил. Он был уверен в себе, этот молодой и сильный Гнилец, он гнал Маана, постоянно оставаясь необнаруженным, словно нарочно демонстрировал свое присутствие, но при этом не спешил ввязывать в драку. Скорее всего, он хотел заставить его свалиться от усталости, и затем, сведя риск к минимуму, покончить с ним, как с загнанным животным.
«Ты не на того напал, парень, — бормотал Маан, пытаясь даже себе не признаваться в том, что тактика оказалась на редкость удачной, — Ты сопляк. Не тебе тягаться с моим опытом. Я жрал таких как ты тридцать лет подряд, и сожру сейчас. Ты слишком самоуверен, вот что. А наглость — не лучшее подспорье для охотника».
Еще он думал о том, что подобная манера вряд ли была следствием действующего разума. Он видел разрушения в Пустом Городе — существо, обладающее разумом, пусть и в самой простой его форме, никогда бы не причинило ущерба бездушному камню, да еще и с таким остервенением. Нет, кто бы ни преследовал его, он переварил в себе человека, оставив лишь животные хищные инстинкты, безошибочно направлявшие его по следу.
Маан подумал о том, что и ему сейчас было бы куда легче в таком состоянии. Фрагмент разума, каким-то образом сохраненный им, всегда казавшийся ему знаком особого расположения Гнили, делавшим его едва ли не уникальным, дарующим новые возможности новому телу, сейчас лишь стеснял его. Разум человека бессилен в схватке двух диких зверей. Он пытается что-то сопоставлять, анализировать, выстраивать зыбкие логические связи, бесполезные как старая паутина. В то время как требуется совсем другое — нерассуждающий звериный напор, исполненный клокочущей ярости, отточенные инстинкты хищника. Разум здесь — слабость. Он тревожится, боится, пытается что-то просчитать, паникует, рассылая по телу гибельные сигналы. Разум стремится сохранить жизнь, он слишком слаб чтобы, встретив опасность, принять ее без колебаний. Он будет выискивать лазейки и находить причины — глупые нелепые причины — чтобы бежать, спасая себя, до тех пор, пока окончательно не станет поздно.
Разум человека может помочь, когда по твоему следу идут люди — он позволяет предугадывать их действия, чувствовать даже те их шаги, которые еще не сделаны. Сейчас же он был для Маана обузой, лишь мешавшей ему. Разум был началом слабости, а неведомый преследователь очень хорошо ощущал эту слабость, как чует ее всякое животное.
«Все повторяется, — думал Маан, отдыхая после очередного сумасшедшего рывка, и зная, что ничего не изменится, — Я опять стар, и за мной опять погоня. Сменились лишь декорации. Может, таково проявление настоящей циничности Гнили».
Больше всего его угнетало то, что он никак не может влиять на развитие этой партии. Он был уже беспомощен, хотя еще способен двигаться, и эта беспомощность день ото дня лишь усиливалась. Мерзкое ощущение — словно заранее ощущаешь себя мертвецом. Он мог лишь бежать. Как загнанная дичь, он был лишен возможности каким-то образом нарушить этот устоявшийся ход вещей, эту бесконечную гонку с заранее предопределенным финалом, и это приносило больше мучений, чем все остальное.
Он не решался устроить засаду, потому что это означало бы принять бой, к которому он не был готов. Это не даст ему преимущества внезапности — преследователь ощущает его присутствие так же хорошо и ясно, а может, даже и лучше. Остановившись, он просто вырежет все промежуточные акты и сцены, оставив лишь концовку. Он не мог на это пойти. Даже в беспорядочном бегстве оставалась какая-то едва угадываемая свобода для маневра. В смерти же ее уже не было.
Он мог бы затаиться в каком-нибудь надежном убежище, какой-нибудь глубокой норе, которую легко оборонять и где настойчивый Гнилец не поймает его врасплох. Но этот вариант отверг его разум. В подземном мире было множество подходящих мест, но ни одно из них не имело запаса пищи — а значит, выбрав осаду, он добровольно обрек бы себя на голод и еще большую слабость. Выждав день или два, преследователь возьмет его голыми руками, беззащитного, как ребенок.
Иногда Маан пытался себя убедить в том, что это вовсе не охота, а попытка контакта. Тот, другой, Гнилец, просто слишком осторожен и подозрителен, вот и прощупывает его издалека, пытаясь понять, с кем имеет дело. Маан понимал, что это не так, его обкладывают по всем правилам, но все равно пытался себя убедить в этом. Должно быть, это было своеобразной защитной реакцией от страха и обреченности, все ближе подступавших к нему.
Он тянул время, и это было плохо. Каждый новый день не прибавлял ему сил, напротив, постоянное бегство постепенно ломало его, и силы уходили, как из треснувшего кувшина. Если в Пустом Городе Маан мог бы дать себе пятьдесят процентов вероятности выйти живым из схватки, то сейчас не загадывал более тридцати.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
