В Кабандзе встретили мы праздник Рождества Христова очень весело. Со всей нашей ветки собрались сюда офицеры. Всё молодежь веселая, дельная, умная, молодец к молодцу. Здесь я значительно пополнил свой «Сборник рассказов очевидцев о Китайской войне». Большинство офицеров участвовали в делах с китайцами и записывали свои впечатления. Описания их отличаются правдой и жизненностью. Еще раньше, в Порт-Артуре, я достал 4 рукописи, в Мукдене – 5. Таким образом, у меня уже составился порядочный сборник.
Далеко за полночь перебрались мы в наш вагон и утром, чуть свет, едем дальше. Погода отличная; солнце далеко освещает окрестности. Влево тянется все та же бесконечная равнина и те же поля. Виднеются деревни, хутора. Все они обсажены кудреватыми деревьями. Вереницы жителей, снующих по делам из одной деревни в другую, сливаются вдали в сплошные черные полосы. Оживление большое.
Вправо близехонько видны горы. Дорога то приближается к их подножью, то удаляется. Говорят, вдоль этих вершин где-то тянется Великая Китайская стена. Пока ее не видно. Впервые мы встретимся с ней в Шанхай-Гуане.
Проезжаем обширную деревню. Китайцы, в своих характерных синих костюмах, спокойно стоят и смотрят на нас. Едем медленно. Я вглядываюсь в их лица. Ни у кого из них не вижу выражения удовольствия или удивления. Напротив, замечается скорей какая-то насмешка, озлобление. Да оно, ежели вникнешь в дело, и понятно. Китайцы необыкновенно почтительно относятся к могилам своих предков, и, как уже я говорил, каждый из них отводит на своем поле уголок для кладбища. И вот, эта самая дорога на пути своем уничтожила множество могил. Положим, она платила владельцам земель, но ведь неприятное-то чувство осталось. По моему мнению, в этом кроется главная причина неудовольствия китайцев против дороги. Кроме того, во многих местах, как я заметил, дорога перерезала, крайне неудобно для жителей, их поля и деревни. В столь густо населенной местности этого избегнуть невозможно, но китайцам-то от этого не легче. Сообщение между жителями затруднилось, а также и уборка полей.
Что дальше едем, то население становится гуще. Вон по обе стороны дороги тянутся широкие канавы, покрытые тонким льдом. Множество народа занимается, точно дети, ловлей малюсеньких рыбок. Они пробивают палками лёд и ловят рыбёшку руками и чашками. Здесь именно тянется та равнина, которую китайцы в прошлом году, во время военных действий, затопляли водой из оросительных каналов.
Опять проезжаем деревню – длинная-длинная. Домики всё каменные, строены на один манер, с крошечными двориками, обнесенными кирпичными стенами. Окна бумажные, много изодранных. Повсюду еще заметны следы войны. Дальше опять тянутся поля и поля. Вот, на одном квадратике, с осьмушку десятины величиной, стоят три развесистых дерева, а между ними виднеются могилы. Они не такие, как у нас, а высокие, в рост человека. Гробы не опущены в яму: а, напротив, поставлены на высокой куче земли и сверху тоже присыпаны землей. Бока же почти все торчат наружу. У богатых могилы еще выше, в виде куполов, и заметны издалека.
Конечно, в Китае много чего смешного, странного и нехорошего, но много есть, чему не мешало бы нам и поучиться. Я уже не говорю о том, что некоторые произведения искусств у них стоят испокон веков на вершине недосягаемого для нас совершенства. Так, бронза, фарфор, произведения из лака, тушь, вышивки, изделия из слоновой кости, камня и многие другие. Но всё это сравнительно мелочь. Что меня больше всего удивляет, и перед чем я в особенности преклоняюсь, это – та высокая степень совершенства, до какой достигло земледелие в Китае. Да ведь оно и понятно.
Китаец обрабатывает землю пять тысяч лет. За это время, конечно, он мог чему-нибудь научиться и что-нибудь выработать. И, глядя на их пашню, которая стелется перед моими глазами, теряясь в дали, – невольно думается мне: «Мы хвастаемся иногда урожаями нашего юга. Говорим, урожай был сам-20—30,– да при таком урожае китаец с голоду бы помер. У него так мало земли, что ему необходим урожай сам-200—300, и он получает его. Покосов, как уже я говорил, у него нет, так как он слишком дорожит землей, а кормит скот соломой чумизы, которой и собирает до 5000 пуд. с десятины. Выписываем же мы разных хозяев, и по маслоделию, и по землепашеству, и огородников, и садовников – из разных стран. Посылаем нашу молодежь учиться во все концы света, но только не в Китай. А между тем у него-то нам бы и позаимствовать.
Следовало бы Министерству земледелия отвести участок земли, по почве и по климату наиболее подходящий к Китаю. Выписать несколько китайских семейств, да и пусть бы они у нас пожили, да поучили уму-разуму. Только не надо навязывать им наши семена, – как хлебные, так и огородные. Пускай своих привезут и насеют. Одним словом, следует устроить образцовую китайскую ферму. Ведь я жил в Китае довольно долго, ел их хлеб, их фрукты, овощи, – и одно было вкуснее другого. В особенности китайцы молодцы по части удобрения почвы. Они отлично сознают, что ежели ты взял что от нее, то и верни же ей обратно, да постарайся это сделать еще с лихвой. И вот, в этом-то, главным образом, и заключается весь залог их успеха. Он ту же солому непременно закопает в яму, польет ее чем-нибудь, перегноит и тогда только положит в землю. Земли у него мало, и разбрасываться он не может, поэтому все его помыслы устремлены на удобрение. И он сеет на своем поле без отдыха, из года в год – сотни лет. Озимых хлебов не знает – зимы их без снега, и потому во время морозов озимь вся бы вымерзла. Поэтому посевы все яровые».
А вот и Шанхай-Гуань. Он широко раскинулся у подножья гор. Не доезжая города, протянулась слева направо, или, иначе сказать, от моря к горам «Великая стена».
Я впиваюсь в нее глазами. Как-то даже не верится, чтобы воочию можно было мне увидеть это чудо света. И вот стена, вначале грозная и высокая, местами уже пообвалившаяся, направляется в горы, – и узенькой ленточкой, едва заметная, ползет, ползет все выше, выше и, наконец, теряется вдали. И только подумать надо, сколько миллионов людей ее работали, сколько потрачено денег и материалу на ее возведение.
Едем медленно через пролом в стене. Здесь устроен мост. Поезд останавливается у станции Шанхай-Гуань. Первое, что бросается мне в глаза, это огромная двуколая арба, запряженная парой огромных горбатых быков пепельной масти. Быки очень красивы, с широкими острыми рогами. У арбы стоит красавец-сипай, брюнет добродушнейшей наружности. Одет в длинное коричневого цвета пальто. Ноги обуты в башмаки и перевиты сверху суконными портянками. Нас встречает начальник станции, штабс-капитан Игнатьев, премилый молодой человек, брюнет с небольшой бородкой. В то время здесь было два начальника: наш русский, ведал поездами, идущими от Инкоу до Шанхай-Гуаня, и английский, который отправлял поезда дальше, к Тяньцзину и Пекину.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
