Гомбоев жил в Пекине уже 30 лет. Знал город лучше, чем сами китайцы, и говорил на их языке совершенно свободно. Все эти познания его были для меня очень дороги, так как я, при его помощи, надеялся поближе познакомиться со столицей Китая. Затем сделал визит нашему священнику, отцу Авраамию. Раньше я заходил к нему, да всё дома не заставал. Он живет недалеко от церкви, в маленькой комнатке. Когда я увидал его наконец, то несколько удивился. Представьте себе нашего священника, представительного, красивого, с окладистой черной бородой, – и вдруг в китайской курме.
– Что это вы, батюшка, китайцем нарядились? – говорю ему.
– Да изволите ли видеть, дома я и все так хожу, – очень удобно. Я и пищу ем только китайскую. Привык. Русскую прислугу, которая бы умела готовить наши кушанья, – не достать, – ну, вот китаец и готовит.
И действительно, когда поживешь в Китае подольше, то убедишься, что нам никак китайца не переделать на свой лад, – а, напротив, китаец пересилит, русский непременно там окитаится.
Воскресенье. День солнечный. Погода чудная. Половина одиннадцатого. Пора идти в церковь. Посол верно уже там. Он аккуратно посещает по праздникам церковь. Надеваю сюртук и иду. Церковь старинная, маленькая, полна молящихся. Вон стоит впереди посол, с тростью в руке. Он слегка хромает, а потому без палки не обходится. Сзади него стоят секретари, а также их семейства, барыни, барышни и разный чиновный люд. Позади солдаты и казаки. Смотрю на клирос и что же вижу? Поют китайцы. Спрашиваю кого-то из соседей, – тот объясняет, что это албазинцы.
Известно, что еще во времена Алексея Михайловича, в 1686 году, маньчжуры напали на Амуре на нашу казачью станицу Албазино, осадили ее и долго штурмовали. Казаки защищались отчаянно. Но сила, как говорится, и солому ломит. Станицу все-таки неприятель взял и жителей увел в плен в Пекин. При этом албазинцы захватили из своей церкви святыню свою, икону Николая Чудотворца Можайского. Теперь она висит здесь на стенке в золоченой ризе. Так вот потомки тех Албазинцев, за двухсотлетнее пребывание свое в Китае, так обжились и сроднились с китайцами, что их и не отличишь. Они одеваются по-китайски, говорят на их языке, свой русский окончательно забыли, но веру исповедуют православную. В последние беспорядки в Пекине много албазинцев погибло под ножами боксеров.
Обедня кончается, все выходят из церкви. Подхожу к албазинской иконе, рассматриваю, и в это время мне приходит на мысль, – хорошо бы ее сфотографировать. Иду в алтарь к отцу Авраамию. Тот, скинувши ризу, в маленькой китайской курме, допивал причастие.
– Батюшка! – говорю ему. – Разрешите мне снять фотографию с иконы.
– Так что же, можно! – отвечает он любезно. – Надо сказать албазинцам, пока они не ушли.
Бегу к ним, привожу троих, – берём икону и выносим в сад, где мой милый Кениге немедленно же ее и снимает.
Интересно, как рассказывали мне наши здешние старожилы, что первое время, когда основана была здесь наша миссия, – священники и причт получали жалованье и вообще иждивение от китайского правительства. Произошло это, как говорят, еще при богдыхане Канси. Причиной тому было чрезвычайно трудное сообщение с Москвой. Деньги, посылаемые сюда в миссию, шли годами. Ну, где же их дождаться? И вот, ежели бы не милость китайских императоров, то нашим церковнослужителям пришлось бы здесь очень плохо.
Как раз в это время все посольства, в том числе и наше, представлялись китайскому императору и императрице. Мне очень хотелось тоже пристроиться, чтобы посмотреть «Сына Неба». Но как я ни просил, – Лессар наотрез отказал. Должно быть, имел на то свои причины. Досадовал я сильно, но делать было нечего. Пришлось ограничиться тем, что сфотографировал, как нашего посла драгоман Колесов и полковник Дубельт усаживали в паланкин, и затем, как китайцы несли паланкин во дворец, в сопровождении китайского же конвоя.
Иностранные отряды
Наш отряд в Пекине, после беспорядков и осады, еще не оправился. Помещение было плохое, тогда как иностранные отлично устроились и возвели казармы и дома, похожие на дворцы. Надо сказать, что, пользуясь последними военными беспорядками, все посольства, в том числе и наше, отхватили себе по соседству знатные участки, под предлогом, дабы не повторилась стрельба с соседних крыш. И так расширились, и расстроились, что почти в каждом отведено по огромному плацу для военных учений, игры в лаун – теннис[26] и разные другие игры. Наше посольство занимает теперь более двух десятин. И это в самом центре города, где каждая сажень стоит громадных денег.
В первое же воскресенье после обедни, идем с Кениге делать визиты начальникам иностранных отрядов, а день спустя едем осматривать и самые казармы. Более всего заинтересовали меня и понравились мне американские. Показывал их сам начальник отряда, полковник Робертсон, высокий, плотный янки, с гладко бритым лицом. Он жил в отдельном доме, устроенном с полным комфортом. Казармы тянулись покоем вокруг большого открытого плаца. Входим в одну казарму. Кровати размещены, как и в наших, только много свободнее. И какие кровати! Матрацы на пружинных решетках. Такая кровать стоит мало 25 рублей. Одеяла байковые, теплые, каждому полагается по два. На каждых 4 солдат отводится один шкаф с 4 отделениями.
Вообще казармы напоминали наши столичные учебные заведения. Но что в особенности хорошо здесь – это кухня, ванны и дортуары. О такой роскоши у нас и помышлять еще нельзя. Купальня – на 6 ванн, где каждый солдат моется в известные дни. Холодной и горячей воды сколько угодно, и даже дождик есть. Для больных имеются отдельные ванны. Дортуары тоже – так просто и чисто устроены, что оставалось только пожелать таких и в наших казармах. Отсюда почтенный чичероне ведёт нас в кухню. Безмолвно отворяет двери и любезно пропускает нас вперед. И здесь я останавливаюсь, и с восхищением любуюсь. Половину обширной комнаты занимала плита, со всевозможными новейшими приспособлениями. Это целая машина. И чего тут нет? И котлы, и краны, и духовые печи, вертела и разные разности. Жаркое, супы, муссы, хлебы, хлебцы, разные булочки – все это пеклось, жарилось, варилось в разных соусниках, противнях и других сосудах. У американцев пекут один белый хлебец в 2 1/2 фун. на двух человек на день.
Несколько поваров в блузах суетились около плиты. Робертсон стоит, смотрит на меня и значительно улыбается. Он видел наши казармы и знает хорошо, что у нас ничего подобного нет, да вряд ли скоро и будет. И припомнились мне наши ротные кухни в Мукдене, Гирине и других городах Маньчжурии, в коих вмазаны в очаге два котла. В одном варятся щи, в другом мать наша – гречневая каша, – да вот и все. А тут чего-чего только нет! Я прошу Робертсона прислать мне их меню, т. е. расписание солдатской пищи на неделю. Он любезно обещает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
