к губернатору абсолютно никакой ненависти или вражды, быть может, потому что этот коварный и облеченный немаленькой властью человек разговаривал с ним подчеркнуто вежливо, вполне обычным, можно даже сказать, дружеским, тоном, не грозил, не ругался… просто который раз уже подставлял расчетливо и цинично. Но делал это с неким намеком на сожаление, мол, я-то бы и рад не делать подлостей, но, увы, обстоятельства…
— Да, вы, кажется, говорили о шансах? — барон внезапно вскинул глаза. — Так у вас вполне может появиться один.
— Что? — оторвавшись от списка, хлопнул ресницами Громов.
— И это вторая… да, пожалуй, и главная, причина моего появления здесь. Вас хочет видеть одно лицо… которое может оказаться полезным.
— Что за лицо? — озаботился молодой человек. — Старый знакомый? Хм… интересно, кто. Вы говорите…
— Больше ничего не скажу, — губернатор сжал в кулаки ладони. — А от вас потребую… Да-да, потребую, проявить при этой встрече терпение и такт.
— Терпение и такт, — озадаченно протянул Громов. — Что-что, а уж это-то я вам обещаю, любезнейший сеньор! Так с кем я все-таки…
— Сами увидите сегодня вечером. Сейчас же — прощайте, встретимся на суде. Стража!
Тряхнув париком, барон позвонил в лежащий на столе колокольчик, и немедленно вошедшие стражники увели узника обратно в темницу.
Андрей был заинтригован! Кто, кто этот таинственный незнакомец, вдруг озаботившийся спасением несчастного лейтенанта и имевший для этого все необходимые связи — иначе б с чего о нем говорил сам губернатор? Кто ж это мог быть-то? Педро Кавальиш? Нет, не того полета птица, тем более — сам в опалу попал. Тогда кто? Ну не кузнец же и не Жоакин Перепелка! Может, тот самый незнакомец? Нет… тот, похоже, все-таки и есть искомый иезуит — дон Теодоро.
От всех этих рассуждений впору было башку сломать, и Громов, махнув на все рукою, завалился до вечера спать, провалившись в сон, как в спасительное убежище, быть может, последнее в жизни.
Его разбудил стражник, потряс за плечо:
— Идемте, сеньор. К вам пришли.
Быстро поднявшись, молодой человек пригладил, как уж смог, волосы и, поправив воротник, зашагал вслед за тюремщиками. И снова темный, освещаемый лишь горящими факелами стражников коридор, лязгающие решетки — эксклюзивная работа кузнеца Жауме Бальоса — узкая лестница — дюжина ступенек вверх, к оранжевому закатному солнцу!
— Сюда, налево теперь.
Понятно. Комната для свиданий.
И на скамье — какая-то дама в шляпке с черной вуалью! Именно она — и есть таинственный посетитель?
— Добрый день, — галантно поклонился Громов.
— Здравствуй, Андреас.
Женщина подняла вуаль, и молодой человек едва не вскрикнул от удивления!
Амалия! Баронесса де Камбрес-и-Розандо. Та самая, во многом благодаря которой он и оказался здесь. Что ей надобно, интересно знать?
Красивое «кукольное» личико юной дамы казалось еще более бледным, нежели всегда, под глазами пролегли глубокие синие тени, тонкие, красиво очерченные губы подрагивали, как если бы баронесса собиралась вот-вот заплакать. Странно, вообще-то Амалия была девушкой веселой и даже в меру циничной. Что ж она сейчас-то строила из себя несчастную?
— Я пришла попросить у тебя прошения, Андреас, — опустив густые ресницы, тихо промолвила баронесса. — Нет, нет, не надо, не перебивай! — Амалия вскинула голову. — Я понимаю, что причинила тебе несчастье, но, поверь, в смерти Бьянки моей вины нет! А то, что я закричала… я была зла на тебя, Андреас, очень зла, за то, что ты… О, что я такое говорю, боже!
Юная дама вскочила со скамьи и, упав бывшему любовнику на грудь, разрыдалась, словно какая-нибудь простолюдинка, не приученная сдерживать свои чувства.
— О, Андреас, простишь ли ты меня хоть когда-нибудь?
Молодой человек машинально погладил плачущую красавицу по плечу, подумав, что, в конце концов, Амалия в чем-то права — не так уж она и виновата. Несчастную Бьянку казнили бы все равно, и вряд ли бы он, Громов — даже неузнанный — сумел бы хоть что-нибудь сделать.
— Не плачь, хватит, ну… — утешал девушку узник. — Ты же знаешь, сердиться на женщин — пустое и не достойное мужчины дело. А в смерти Бьянки я тебя не виню.
— Ах, милый Андреас… — крепко обняв Громова, Амалия подняла заплаканное лицо и шепотом попросила: — Поцелуй меня. Крепко-крепко. Как раньше…
Молодой человек молча поцеловал юную даму в губы — крепко, как она и просила, — почувствовав в ответ такой жар, такое страстное пламя, что на миг испугался — неужели баронесса де Камбрес вдруг сошла с ума? Или, скорее, просто вспыхнули старые чувства…
— Ты и в самом деле меня простил? — наконец, отпрянув, тихо спросила девушка.
— Простил, да.
— Тогда поцелуй еще!
И на этот раз Андрей исполнил просьбу с таким же пылом, и нельзя сказать, чтоб это было бы ему неприятно или вовсе не вызвало никаких чувств. Амалия, явно ощутив это, улыбнулась прежней своею улыбкою, немного кукольной, загадочной, озорной… А потом оглянулась и так же негромко произнесла, придав своему милому личику как можно более серьезное выражение:
— Завтра будет суд, знаешь?
— Да, — шепотом отозвался Громов. — Я даже знаю состав трибунала.
Амалия скорбно вздохнула:
— Там многие хотят твоей смерти… Особенно — мой муж… и граф Антонио дель Каррахас, супруг Эжены. И еще — все те, кто был в нашем обществе…
— Понятно, — грустно усмехнулся Андрей. — Я слишком много знаю.
— Да, они хотят избавиться от тебя, — юная баронесса поправила кружевной воротник платья. — И не обязательно казнить. Думаю, согласятся и просто выслать тебя в Америку. Под строгий надзор, на вечное поселение в какую-нибудь забытую богом дыру. Нет, нет, милый Андреас, выслушай меня до конца!
— Да, я слушаю, слушаю.
Молодой человек нежно погладил девчонку по шее. Амалия вновь улыбнулась:
— Так я что хочу сказать-то… Да — ссылка, это почти та же смерь, но… из колоний всегда есть надежда вернуться, с того же света — нет. Я сделаю все, Андреас, чтобы тебе заменили казнь разжалованием и ссылкой, ты же молись, чтоб все вышло. Обещаешь?
— Ну да, помолюсь. Да! — вдруг озаботился молодой человек. — Мой верный слуга, Жоакин Перепелка… Ежели что — ты позаботишься о нем?
— Ну конечно же — обещаю! — юная дама пожала плечами и грустно вздохнула. — Прощай, милый… Не знаю, свидимся ли мы еще хоть когда-нибудь.
Не дойдя до двери, баронесса де Камбрес повернулась и снова бросилась Громову на шею, чередуя рыдания с поцелуями.
Сие трогательное прощание тактично прервал вежливо постучавший в дверь тюремщик:
— Пора, господа. Время закончилось.
Промокнув глаза носовым платком, Амалия через силу улыбнулась и вышла, а, чуть погодя, стражники увели и Андрея. Молодой человек провел ночь в задумчивости
