опальный лейтенант и так уже рассказал все, что мог, включая встречу со старым моряком Камило. Как выяснилось, с каких-то пор за каждым шагом Андрея следили, и эти соглядатаи вовсе не были агентами «висельника» Мигеля, наверняка подчиняясь напрямую бывшему помощнику судьи, а ныне — губернатору Барселоны, вдруг заподозрившего бывшего героя в предательстве.
Со слов своих тюремщиков Громов знал, что в крепости полностью сменился гарнизон, естественно, включая коменданта, славного капитана Педро Кавальиша, все были отправлены прямиком на французскую границу, в Жирону, быть может, и к лучшему. Ссылка, но не поругание и арест. Что же касаемо юного Жоакина Перепелки, так о нем не было пока ни слуху ни духу, даже очную ставку лично ведущий следствие губернатор между слугой и хозяином не устроил, а значит, парня так и не смогли отыскать. Сбежал, наверное, ведь не дурак, затаился. Дай бог, не сыщут, да и не при делах он.
Андрей про себя хмыкнул — ага, можно подумать, он сам при делах, тоже еще, нашли иезуитского шпиона! В этом — в связях с врагами короны — иезуитами и заключалось преступление лейтенанта, преступление не только должностное но и, как с охотой пояснил бывший судья, точнее, помощник судьи — политическое. Как понял Громов, в городе еще зимой объявился некий весьма влиятельный в свое время вельможа, сеньор Теодоро Саграна-и-Игуэльо, или просто — дон Теодоро, андалузийский дворянин, яростный католик, известный своей преданностью непризнанному Каталонией королю Филиппу и, как недавно выяснилось, один из видных деятелей Орденского братства святого Игнатия Лойолы. Конкретно — именно в связях с ним и обвинялся сеньор Андреас Громахо, плюс ко всему — в способствовании в убийстве откупщика барона, а также в преступном затягивании следствия по этому важному делу. Букет тот еще, и нужно было бы как-то выпутываться, правда, Андрей пока не знал как… и на допросы его уже не вызывали дней пять, а то и больше — поди, тут, в темноте, догадайся. Правда, раз разрешали писать…
Поднявшись, молодой человек несколько раз топнул ногами, чтобы случайно не раздавить кого-нибудь из своих новых друзей — крыс да мышей, — они-то, бедолаги, в чем виноваты? — и постучал в обитую железом дверь.
— Есть тут кто-нибудь? Эй!
— Ну есть, — минуты через три отозвался приглушенный голос стражника. — Что хотели, сеньор?
— Что и вчера — бумагу, чернила, свечу.
— Понял, — хохотнули за дверью. — Опять прошения писать будете? Только вы их не вчера писали, а третьего дня уже.
— Ого! — подивился молодой человек. — Летит времечко.
Немного погодя тюремщики принесли в камеру дощатую конторку для письма стоя, а вместе с нею — горящую восковую свечку в легком медном шандале, письменный прибор, несколько листов желтоватой писчей бумаги по два песо за пачку и белый морской песок для присыпания недостаточно быстро высыхавших чернил.
Бежать сеньор лейтенант пока не пытался, поскольку все еще надеялся оправдаться, к тому же прекрасно представлял себе всю систему расположенных в тюремных коридорах перекрестных решеток, открывать которые был только один мастер — почтеннейший кузнец Жауме Бальос, с которым Громов, к стыду своем, не виделся уже очень давно — просто некогда было.
Обмакнув в чернильницу заостренное гусиное перо, молодой человек задумался, глядя на желтое пламя свечи. Вчера… нет, если верить тюремщику, то уже три дня назад были написаны самые подробные оправдания по поводу отвлечения следствия на секту «Красный Барон», теперь следовало приступать к иезуиту. Андрей, правда, говорил уже все губернатору лично, но тот настаивал на подробностях, пусть даже в письменной форме, чем и занялся сейчас молодой человек, тщательно выведя первую фразу:
«С доном Теодоро, не зная, кто это такой, я встретился чисто случайно, у себя дома…»
Написав, Громов почесал затылок и еще раз перечитал предложение. Как-то не очень понятно выходило — «встретился случайно у себя дома». Нет! Надо по-другому… «Незнакомый мне дон Теодоро встретился со мной, тайно пробравшись в мой дом и не представившись, что может подтвердить…»
А кто может это подтвердить? Жоакин? Не-ет, мальчишку не нужно было втягивать в это дело никаким боком. И вообще, прежде чем писать — равно как и говорить — здесь, в этой стране и в этой эпохе, следовало очень хорошо подумать. Это ведь не российский неофеодализм с до предела деградирующим обществом, где — чем проще, тем лучше. Увы, здесь такие штуки не пройдут, здесь сложно все, более чем сложно…
Может, не писать ничего вовсе? А зачем тогда бумагу и перо просил? А низачем. Пусть будет!
Молодой человек неожиданно для себя улыбнулся, подивившись своей собственной судьбе — вот уж поигралa-то! Из двадцать первого века в восемнадцатый — это ладно, это редко с кем случается, да почти ни с кем, исключая, наверное, лишь одного его, Андрея Громова, а вот все остальное: из шпионов — в герои лейтенанты, затем опять — в шпионы. Судьба-а-а… Только вот Бьянку жалко, эх… не уберег. Да и как можно ее уберечь было, никто же не знал, что…
За дверью громко лязгнул засов, наверное, принесли пайку.
— Сеньор лейтенант, вас требует господин губернатор.
Положив на конторку перо, Громов улыбнулся — ну хоть какое-то развлечение, интересно, что еще там ушлый судейский на его голову выдумал?
О-ох… Опять — за спину руки, двое стражников с алебардами впереди, двое — сзади, на пути решетки — одна, вторая, третья и… Господи, неужели солнышко? Оно самое, милое, золотое… и небо такое синее-синее, и воздух… И вокруг пахнет розами, и птички поют! День.
Губернатор дожидался узника все в том же кабинете, что и самый первый раз. Темно-красный, с золотым позументом, кафтан, завитый парик, впалые желтые щеки. Умный пронзительный взгляд и лишенный всяких эмоций голос.
— Вы все-таки решили дать письменные показания? — кивнув на стул, тихо произнес барон. — Что ж, наверное, это и неплохо. Однако на этот раз я пришел вовсе не для допроса, дело для всех ясное — и вас, сеньор Андреас, очень скоро казнят…
— Ну вот, — кисло усмехнулся молодой человек. — Кто о чем, а вы опять о казни.
— Вина ваша неоспорима, тем более я хотел ознакомить вас с составом высокого трибунала, — поиграв перстнями на пальцах, губернатор протянул узнику грамоту. — Вот, читайте.
— Председатель — барон де Камбрес-и-Розандо, — взяв бумагу, вслух прочитал Андрей. — Ого… члены… Постойте-ка! И граф дель Каррахас здесь! Все мои друзья, блин… Похоже, и в самом деле шансов у меня мало.
— Ну так я о чем и говорю, — барон де Мендоза развел руками.
Странно, но Громов не испытывал
