— Ах, сын мой, сын мой! — воскликнула престарелая женщина. — Внемли голосу матери, не ходи туда, не смотри на нее! Ты увидишь ее и должен будешь умереть, а ты один остался у меня: два брата было у тебя, я их родила и вырастила, и оба они умерли, а теперь и ты тоже идешь на смерть! Откинь от себя это безумие! Ты мне дороже всех! Вернись со мною в город, вернись, сын мой!
Но сын не слушал матери и спешил все вперед и вперед к воротам Желания Сердца.
— О мой супруг, мой ненаглядный супруг! — с плачем молила молодая женщина знатного рода, прекрасная собой, с младенцем на руках; одной рукой она держала свое дитя, другой — ухватилась за шею мужа. — Я ли не любила тебя? Я ли не берегла тебя, не угождала тебе? Зачем же ты идешь туда смотреть на смертоносную красоту Хатхор? Ведь говорят, что она поражает красотой смерти! Разве ты совсем не любишь меня? Не любишь меня больше, чем ту, которая умерла пять лет тому назад, ту Меризу, дочь Рои, которую ты любил раньше меня? Смотри же, вот твое дитя! Ему всего еще только одна неделя… Я встала с ложа болезни, ты это знаешь, чтобы последовать за тобой, и, быть может, поплачусь за это жизнью. Вот твой ребенок! Пусть он умолит тебя! Ради него откажись от своего безумия… Пусть я умру, если так суждено, но ты не иди на смерть! То не богиня, то злое наваждение, злой дух, вырвавшийся из преисподней, и ради нее ты идешь на погибель! Если я не по душе тебе, возьми лучше другую жену, я охотно приму ее в свой дом, только не ходи туда, где тебя ждет верная смерть!
Но глаза мужа были устремлены на край портика, он не слушал голоса жены, а та продолжала молить его, истощая последние силы, пока не упала при дороге, где несчастная женщина и ребенок, наверное, были бы растоптаны несущимися к храму Хатхор колесницами, если бы Скиталец не отнес их в сторону.
И отовсюду неслись мольбы и слезы женщин, а толпы мужчин, невзирая на них, шли на смерть.
— Видишь теперь власть любви над людьми? — сказал жрец Реи. — Видишь, что женщина, если только она достаточно хороша, может привести к погибели всех мужчин?!
— Вижу странное зрелище, — отвечал ему Скиталец, — и верю, что много слез и крови на совести у этой богини Хатхор!
— А ты хочешь еще отдать ей и свою!
— Этого я не хочу, но взглянуть на нее, видеть ее лицо я должен, и ты не говори больше об этом!
Разговаривая таким образом, два друга пришли на громадную площадь перед бронзовыми воротами храма, ведущими во двор. Здесь столпилась многотысячная толпа; вскоре к воротам подошел жрец Хатхор и, взглянув сквозь их решетку, провозгласил:
— Желающие войти во двор и видеть святую Хатхор пусть подойдут ближе! Слушайте, Хатхор будет принадлежать тому, кто сумеет добыть ее; если же он не сможет пройти к ней, то падет, будет схоронен под храмом и никогда больше не увидит лица Солнца. С того времени как Хатхор вновь вернулась в Кемет, семьсот три человека отправились добывать ее, и семьсот два трупа лежат теперь под сводами этого храма, так как из числа всех их один только фараон Менепта вернулся живым. Но места много еще для желающих — и потому, кто хочет видеть чудесную Хатхор, пусть войдет.
Тут вопли и мольбы женщин вновь огласили воздух, с плачем повисли они на близких сердцу. После долгих усилий некоторые сумели восторжествовать, но таких счастливиц было немного.
— Нет, ты, конечно, не войдешь во двор, — упрашивал Скитальца Реи, удерживая его за руку. — Образумься, молю тебя, отврати лицо от смерти и вернись к жизни!
— Не трудись удерживать меня, Реи, я решил войти и войду! — отвечал Скиталец.
Тогда жрец Реи посыпал гласу прахом и громко заплакал, потом, накрывшись плащом, побежал, не останавливаясь, ко дворцу царицы Мериамон.
Тем временем жрец у бронзовых ворот храма Хатхор отодвинул засовы, и мужчины, которыми овладело безумие страсти, один за другим стали входить в ворота. Два других жреца стали желающим завязывать глаза, чтобы они не видели красоты Хатхор, а только слышали сладкозвучный, манящий ее голос. Однако двое посетителей не пожелали идти с завязанными глазами; один из них был супруг той женщины, которая упала на дороге, другой же был слепцом от рождения. Хотя последний не мог надеяться увидеть Хатхор, но был охвачен безумием страсти от одного звука ее голоса.
Когда все уже вошли, кроме Скитальца, сквозь толпу прорвался человек, запыленный от дальнего пути, с черной бородой и растрепанными волосами, с горящими от возбуждения черными глазами и орлиным носом, придававшим ему сходство с хищной птицей.
— Стойте! Стойте! Не запирайте ворот! — кричал он. — День и ночь я спешил сюда, оставив жену, детей и стада, забыв про обетованную землю, бежал сюда от апура, ушедших в пустыню, бежал для того только, чтобы еще раз взглянуть на красоту Хатхор!
— Ну, проходи, проходи! — проговорил насмешливо жрец. — Таким путем мы избавимся хоть от одного из тех, которых Кемет вскормил и вспоил для того, чтобы они ограбили его.
В тот момент, когда жрец уже запирал за запоздавшим безумцем ворота, в них вошел Скиталец, и ему также предложили надеть повязку на глаза, но он отказался, заявив, что пришел сюда, чтобы видеть все, что можно видеть. Ворота захлопнулись.
— Иди же, безумец, иди и умри, подобно другим! — проговорил жрец, и его и всех остальных отвели на середину двора, откуда можно было видеть верх портика. Затем жрецы и себе завязали глаза и распростерлись на земле лицом вниз. Все стихло как во дворе, так и за стеной: все ожидали явления Хатхор.
Скиталец обернулся и взглянул сквозь бронзовую решетку ворот на толпу, оставшуюся на площади перед храмом. Там все стояли неподвижно, в каком-то оцепенении, даже женщины перестали плакать. Глаза всех были устремлены вверх, на портик. Наступал полдень, яркий, знойный; красный диск солнца достиг зенита, и его сверкающие, палящие лучи ослепительным снопом падали на край портика.
Вдруг издалека стали доноситься нежные звуки сладкого, чарующего голоса, звуки все росли и приближались, становясь все нежней. При первых нотах из груди каждого вырывался невольный вздох, от которого и Скиталец тоже не мог удержаться.
Наконец находившиеся вне двора, на площади, издали увидели Хатхор — и глухой не то рев, не то стон пронесся над толпой. Безумие овладело людьми; подобно бурному пенящемуся потоку, с диким бешенством устремилась толпа на бронзовую решетку ворот, на высокую каменную стену ограды. Мужчины бились грудью и головой об эту преграду, теснили, давили друг друга, взбираясь на плечи один другим, грызли решетку зубами, между тем как жены и матери, сестры и невесты этих безумцев старались образумить их, посылая проклятия чародейке, красота которой лишила этих людей рассудка, превращая их в бешеных безумцев, не помнивших себя.
