гр<афом> Д. А. Толстым и III Отделением.
Под двойным напором двуликой реакции быстро увяли недавние надежды. Комиссия об улучшении положения печати ничего не сделала. <..>
<..> Через два месяца после катастрофы, после толков об учреждении «кабинета» и чего-то в роде визирата, появился манифест от 29 апреля. Все говорили, что это был дебют г<осподина> Победоносцева. Акт был не русского происхождения, но назначался для возврата к якобы исконным российским началам. Содержание «манифеста» возбуждало недоумение.
В нем подтверждалось неограниченное самодержавие, возвещенное уже 2 марта. Подобные подтверждения всегда свидетельствуют о слабости. Незыблемое укреплять нет надобности. В действительности манифест 29 апреля полемизировал с недавними намерениями верховной власти… <..>
Первое марта 1881 года
А. И. Дворжицкий
В девять часов утра ужасного дня 1 марта 1881 года градоначальник генерал Федоров собрал к себе в квартиру всех полицмейстеров и участковых приставов и объявил нам, что все идет хорошо, что главные деятели анархистов Тригони и Желябов арестованы и только остается захватить еще двух-трех человек, чтобы окончить дело борьбы с крамолою, и что государь император и министр внутренних дел совершенно довольны деятельностью полиции. Несмотря на такую веру градоначальника в успешность подавления анархии, многие из нас остались в большом недоумении. Я лично, нисколько не разделяя высказанного нам градоначальником убеждения, на основании тех обстоятельств, которые ему постоянно докладывались, счел обязанностью тотчас после речи генерала Федорова поехать к знакомому мне камергеру графу Перовскому, как человеку, близко стоящему к их императорским высочествам великим князьям Владимиру и Алексею Александровичам.
Сообщив графу о кажущемся мне тревожным положении в столице и рядом с этим о непонятном для меня спокойствии моего начальства, я просил графа Перовского доложить великому князю Владимиру Александровичу, что при настоящем кажущемся мне положении дела нельзя ручаться за безопасность государя. Граф дал мне слово исполнить все в тот же день, но, к несчастью, через три часа двадцать минут мое заявление уже не имело более значения.
На 1 марта приказом по полиции на меня было возложено, независимо от обычных сопровождений государя, еще наблюдение за порядком у Михайловского манежа. Прибыв к Манежу в 11½ часов, я разместил наряд полицейских чинов и жандармов по постам и в 12¾ часа был уже у Зимнего дворца, т. е. тогда, когда граф Лорис-Меликов уезжал из дворца. Войдя вовнутрь подъезда, я встретил министра графа Адлерберга, который в разговоре со мною с грустью отозвался о тяжелом времени вследствие деятельности анархистов. Во время этого разговора мы услышали радостное «здравия желаем» караула на приветствие его величества; вслед за сим государь вышел в закрытый подъезд, поздоровался, по обыкновению, со всеми тут находившимися лицами, сел в экипаж и сказал кучеру: «В Манеж через Певческий мост».
По окончании развода государь вместе с великим князем Михаилом Николаевичем изволил отправиться в Михайловский дворец великой княгини Екатерины Михайловны.
Из названного дворца государь вышел в два часа десять минут и, садясь один в экипаж, сказал кучеру: «Той же дорогою домой». Проехав Инженерную улицу и повернув на Екатерининский канал, его величество поздоровался с караулом от 8-го флотского экипажа, возвращавшегося с развода. По набережной канала кучер пустил лошадей полным ходом, но не успел проехать и ста сажен, как раздался оглушительный взрыв, от которого сильно был поврежден экипаж государя и ранены два конвойных казака, мальчик-крестьянин и мои лошади. Проехав после взрыва еще несколько шагов, экипаж его величества остановился; я тотчас подбежал к карете государя, помог ему выйти из кареты и доложил, что преступник задержан. Государь был совершенно спокоен. На вопрос мой государю о состоянии его здоровья он ответил: «Слава Богу, я не ранен». Видя, что карета государя повреждена, я решился предложить его величеству поехать в моих санях во дворец. На это предложение государь сказал: «Хорошо, только покажите мне прежде преступника». Кучер Фрол тоже просил государя снова сесть в карету и ехать дальше, но его величество, не сказав ничего на просьбу кучера, повернулся и направился к тротуару, прилегавшему к Екатерининскому каналу.
Государь следовал по тротуару; влево от него – я, позади – казак Мачнев, бывший на козлах экипажа его величества, за Мачневым четыре спешившихся конвойных казака с лошадьми в поводу. Пройдя несколько шагов, государь поскользнулся, но я успел его поддержать.
Преступник Рысаков находился от места взрыва шагах в двадцати; его держали четыре солдата, и тут же находился начальник охранной стражи капитан Кох. Подойдя к преступнику, я, по указанию державших его солдат, вынул у него из-за борта на левую сторону застегнутого пальто револьвер и взял от солдата небольшой кинжал с позолотою, который он нашел в левом кармане пальто преступника. То и другое оружие я представил государю. Узнав, что преступник мещанин, его величество не сказал ни слова, повернулся налево (государь стоял спиной к решетке канала) и медленно направился в сторону Театрального моста. В это время его величество был окружен с одной стороны взводом 8-го флотского экипажа, а с другой стороны – конвойными казаками. Тут я вторично позволил себе обратиться к государю с просьбою сесть в сани и уехать, но он остановился, несколько задумался и затем ответил: «Хорошо, только прежде покажи мне место взрыва». Исполняя волю государя, я повернулся наискось к месту взрыва, но не успел сделать и трех шагов, как был оглушен новым взрывом, обожжен, ранен и свален на землю. Вдруг, среди дыма и снежного тумана, я услышал слабый голос его величества: «Помоги!» Собрав оставшиеся у меня силы, я вскочил на ноги и бросился к государю. В первый момент я не мог уяснить себе его положения; его величество полусидел-полулежал, облокотившись на правую руку. Предполагая, что государь только тяжко ранен, я приподнял его с земли и тут с ужасом увидел, что обе ноги его величества совершенно раздроблены и кровь из них сильно струилась. Не имея сил держать на руках государя, уже дышавшего тяжело и потерявшего сознание, я крикнул о помощи. При содействии подбежавших лиц мы понесли государя к его карете. В это время подбежал только что приехавший к месту происшествия великий князь Михаил Николаевич. Он спросил меня, что с государем. Я ответил, что от первого взрыва Бог его спас, а вторым взрывом тяжело ранен. В карету оказалось невозможным положить государя, почему он был положен в мои сани и в сопровождении великого князя Михаила Николаевича отвезен в Зимний дворец. Окончательная потеря сил моих лишила меня возможности сослужить последнюю службу государю императору – довезти его до дворца.
Последние минуты императора Александра II
Ф. Ф. Маркус
