законченной работы и воскресного отдыха.
Около Зимнего дворца было пусто; пустыней отдавала и Дворцовая площадь с ее монолитной колонной и торжественной колесницей на арке Главного штаба. Какой мощью, какими победами и лаврами гласит эта молчаливая площадь! Сколько величия и красоты виднеется в Зимнем дворце, созданном гениальным зодчим, умевшим сочетать громады здания с легкостью воздушных колонн и украшений… По обширности и красоте дворец вполне отвечает великому народу и тысячелетнему государству. Сколько ошибок и заблуждений потребовалось, чтоб пал престиж самой могучей, безграничной власти, чтобы самое добро, содеянное ею, превратить в зло и создать вражду и недоверие там, где царили любовь и преданность!
Площадь казалась пустынной, но против подъезда государя виднелась рота юнкеров Павловского училища. Они стояли вольно, с ружьями к ноге, с глазами, обращенными к дворцу.
– Зачем они тут и чего ждут? – подумалось мне. Обыкновенно после парада их немедленно ведут в училище.
Сани свернули под арку, повернули на Невский. У Полицейского моста тесно, оживленно. Чем дальше, тем теснее; приходится ехать почти шагом. Многие направляются к Дворцовой площади; другие наполняют тротуары. Полиция суетится, освобождает дорогу. Навстречу быстро едет наследник цесаревич с цесаревной, кажется, с конвоем казаков. На лицах какое-то недоумение, озабоченность. Уж не случилось ли чего? Около Казанского моста толпы народа. Все смотрят через мост, вдоль по каналу. Я привстал в санях и тоже смотрю, но, кроме народной толпы в направлении к Михайловскому театру, ничего не видно.
– Должно быть, лед провалился или затонул кто в проруби, – заметил извозчик, тоже любопытствуя и почти остановившись.
– Ну, пошел, чего стоишь, – раздался окрик городового.
Действительно, стоять нечего, а пускаться в расспросы не всегда удобно.
От толпы лучше всего держаться подальше. Около Аничкова моста было уже свободнее. Извозчик нагонял потерянное время и быстро привез меня к знакомым, где я был зван на обед. Выходит швейцар, откидывает полость[257] и спрашивает:
– Правда ли, что государь кончился?
– Как кончился, откуда вы слышали? – спрашиваю, в свою очередь.
– Так что, говорят, убили, бомбу бросили… Сюда даже слышно было.
Стоявший у ворот дворник переминается с ноги на ногу, вслушивается в рассказ швейцара и с своей стороны подтверждает:
– Точно, что было слышно, с полчаса будет…
Надо узнать, сколько правды в этих зловещих толках, вполне объяснявших скопление народа у Казанского моста. На том же извозчике я отправился в редакцию «Молвы». Там уже имелись более точные сведения. Было покушение, государь ранен; но есть еще надежда. Зять В. А. Полетики, полковник М., бывший лейб-гусар, близко знавший государя, крайне встревоженный, собирался ехать на место покушения, чтобы разузнать подробности. Он предложил мне ехать вместе. Военный мундир открывал дорогу.
Мне тоже много раз случалось видеть государя и даже встречаться с ним, начиная со студенческих времен. Последний раз я близко видел его на молебне, после взятия Плевны. Государь растрогал тогда всех своими словами, приветствиями, своими молитвами за убиенных и пострадавших на поле брани.
Добрые глаза его глядели тогда и радостно – по случаю победы, и печально – по поводу бесчисленных жертв войны.
Я жил тогда в Порадиме и был в числе немногих, провожавших его при отъезде в Россию. С ним уезжал Д. А. Милютин, один из неизменных приверженцев светлых деяний освободительного царствования. Кончилась тяжкая военная страда, надо отдохнуть на родине и наверстать потерянное время, довершить начатое… Так чувствовалось на этих скромных проводах.
И промелькнуло воспоминание о том восторге, с каким армия и народ провожали государя на войну, и как потом разные Тимашевы и Маковы давили печать, скрывая свои грехи, и выставляли перед ним врагами и преступными тех, кто издавна привык любить и чтить царя-освободителя и его великие преобразования.
Обмениваясь такими мыслями, мы подъехали к переулочку, отделяющему Михайловский театр от сада бывшего дворца великой княгини Елены Павловны, тоже немало содействовавшей преобразованиям <18>60-х годов.
Пришлось выйти из саней и пройти к набережной Екатерининского канала. Народу было много, полиция имела, казалось, смущенный вид и тихо сдерживала толпу. Обычных грубостей и окриков не слышалось. Около гранитных плит тротуара, где пал государь, стояли часовые.
На набережной, шаркая ногами в снегу, многие искали и подбирали клочки шинели и другие обрывки. Находившие желали видеть в этих клочках остатки одежды государя, чтобы сохранить их на память. Нашлись и продавцы. Нам предлагали купить кусочек серой офицерской шинели; но один из полицейских предупредительно пояснил, что это остатки шинели пристава, ехавшего за каретой государя. От такой реликвии мы отказались. Столько полиции и охраны, так много своеволия властей и всевозможных стеснений для всего населения, и всегда один и тот же отрицательный итог. Nous arrivons toujours trop tard…[258]
Восстание и бунты благополучно приготовляются под покровом полиции; «крамола» образуется и ширится при ее благосклонном и неуклонном содействии. Из мухи делают слона, а царя не смогли охранить, несмотря на конвой!.. Нет, полицейской ладонки[259] не надо!
Ничего точного мы не узнали. Государь был увезен в санях, окруженных подоспевшими из Манежа павловцами. Никто не догадался хотя бы перевязать раны, задержать кровотечение. Оставалась еще слабая надежда…
Часам к 7 вечера на улицах продавались четвертушки бумаги с кратким известием. Оно начиналось странными, неуместными словами:
«Воля Всевышнего свершилась…» Выходило, будто преступники были исполнителями Божьего веления! Закоренелая привычка злоупотреблять именем Бога, примешивая его ко всем действиям правительства, сказалась и в данном переполохе. Хотели возвестить высокопарно, но официального витийства не хватило на несколько строк, скудных и нескладных. Извещение это потом отбиралось и было иначе и приличнее изложено на другой день. Печальная истина быстро облетела всю столицу, всю Россию, весь мир, так сочувственно приветствовавший в 1861 году падение рабства русского народа.
Царя-освободителя не стало! <..>
<..> «Воронье начинает уже кружиться над прошлым царствованием», – заметил кто-то.
«Революция» происходила разве только в верхних бюрократических сферах. Надо было использовать катастрофу в желанном направлении.
«Новые веяния» получили тяжелый удар, и притихшая было на несколько месяцев реакция воспрянула с удвоенной силой.
– Довольно реформ, пора назад и домой.
В этой формуле выразилось восторжествовавшее направление. Едва закрылись глаза Александра II, на его лучшие деяния накинулись разрушители.
Они предстали в двух видах. Одни навязывали России смесь старомосковских преданий, подновленных славянофильскими бреднями; другие просто-напросто тянули к полицейско-бюрократическому произволу времен Аракчеева и Николая I. Вдохновителем первого вида реакции был И. С. Аксаков, опиравшийся на гр<афа> Н. П. Игнатьева. Порывания их длились около года и послужили переходными мостками от «благих веяний» 1880 года к ретроградству, руководимому М. Н. Катковым со времени «сообщества» его с
