class="sup">2 всполошил наше призрачное могущество и побудил уничтожить основное зло – рабство, выдававшееся за благо. Судебная реформа, земство, городовое положение, некоторая свобода печати оживили наши силы, в 1877 году мы могли вернуть старые потери и принести свободу и европейские устройства балканским славянам; но сами остались на перепутьи, а затем повернули опять в дореформенный застой. Необходимы особые насилия над здравым смыслом и правдой, чтоб вырвать из общего сознания очевиднейшие причины наших внешних и внутренних бедствий. Это естественные последствия доморощенной китайщины и попятных побегов от общечеловеческого просвещения и тех условий государственности, которые чужды теперь разве только туркам и умирающим народам.
Слово «конституция» еще не попадало в 1880–<18>81 гг. в печать – разве в виде контрабанды или для обличения «крамольной пропаганды»; но в «Молве» известный юморист-поэт Дмитрий Минаев напечатал стихотворение, отвечавшее на вопрос: «Чего мы хотим?». Каждый куплет этого стихотворения сопровождался припевом: «Мы жаждем кон… Мы жаждем кон…» И затем оканчивался каким-нибудь благополучным пожеланием и вполне цензурным словом, в роде концессии, конверсии, конфет, консервов и т. п.
Граф Лорис-Меликов был недоволен этими «тонкими намеками на весьма толстые обстоятельства» и пригласил к себе Минаева. Сделав внушение, Лорис-Меликов, как говорили в Петербурге все и каждый, пригласил Минаева продолжать свое стихотворение или сказать экспромт. Ни минуты не задумываясь, Минаев ответил четверостишием, конец которого приглашал графа «дать нам хоть куцую, а все же конституцию». Лорис-Меликову оставалось только рассмеяться и убедиться в заразительности и силе общего настроения.
В числе таких же признаков общественных ожиданий следует отметить и появление в Петербурге новой газеты «Порядок». Самое название этой газеты и известное, всеми уважаемое имя издателя-редактора, М. М. Стасюлевича, свидетельствовали, что существует основательная надежда на улучшение государственного строя, на признание законности и права, на развитие серьезной политической печати, в духе свободы и независимости.
Граф Лорис-Меликов просил, кого можно, при всяком удобном случае, не торопиться, не слишком налегать на правительство, дать ему время управиться с таким важным делом. Улучшения-де готовятся и будут, но нельзя же решаться на сколько-нибудь существенные преобразования необдуманно. Сенаторы ревизуют и изучают недостатки управления и потребности провинции3, комиссии собирают материалы и т. п. К сожалению, все эти «начинания» шли старым канцелярским, безгласным путем. Слухи и толки росли, обгоняли и опровергали друг друга, но ничего верного не внушали. Одни указывали, что общественные представители будут привлечены к делу обновления и успокоения России, но лишь в виде известных Редакционных комиссий по крестьянскому делу. Другие полагали, что обратятся к примеру Екатерининской комиссии4. Меньше всего упоминалось о земских соборах. Канцеляризм, проволочки и таинственность привели к обычным последствиям. Стали возникать сомнения и порицания даже в той части общества, которая еще недавно была на стороне Лорис-Меликова и верила в «новый курс». К февралю слышались уже голоса пессимистов, утверждавших, что ничего не выйдет из всех этих затей. Лорис-Меликов колеблется, не имеет должной опоры, реакция подкапывается под него; придумываются различные компромиссы, сделки; но всем угодить нельзя. Необходима-де такая же бесповоротная решимость, как в крестьянской реформе, а этой неуклонной воли не заметно.
Общество, устраненное от живого дела и непосредственного участия, как бы устало ждать и надеяться. Подъем духа стал ослабевать от непрерывной смены самых противоречивых слухов. Ждали чего-то к 19 февраля, но знаменитый день прошел бесцветно и буднично. Стали ждать к 26 февраля5, говорили, что обнародование манифеста отложено желанием связать новую реформу с именем цесаревича, в виде подарка будущему царствованию; но и эта годовщина прошла заурядно. Столичные вестовщики стали уверять, что отсрочка вполне понятная и преднамеренная. Не желают-де придавать чрезмерной торжественности преобразованию, чтобы не породить излишних требований; с другой стороны, напоминали, что и манифест 1861 года был только подписан 19 февраля, а обнародование его совершилось 5 марта. Так будет-де и теперь; но что решено и в чем заключаются эти таинственные дары, никто в точности не знал. Ощущение истомы росло, прежнее уныние и недоверие увеличивались.
Под внешней сменой противоположных настроений легального общества продолжалась глухая, раздраженная борьба нелегальных элементов. Реакционный бюрократизм и крамола, усиленная теми кадрами, которые были втиснуты в нее после дела Засулич, продолжали свою разрушительную работу. М. Т. Лорис-Меликов отбивался «на два фронта», желая поправить промахи и беззакония упраздненного III Отделения и в то же время улавливая и обуздывая крамолу. Эта неведомая для общества борьба и уничтожила все благие начинания. «Диктатура сердца» запоздала, ничего не довела до конца. Не прекратились даже смертные казни. Дело о взрыве в Зимнем дворце6 было порешено раньше, нежели разрешились ожидания и надежды всей России. Подпольное «правительство», ожесточенное казнями и не видевшее исхода из своего нелегального положения, решило отмстить смертью за смерть, убийством за убийство.
«Крамольники» не признавали себя преступниками: они считали себя жертвами неправды и произвола; преступников и убийц видели они в законном правительстве и в общественных рядах, которые так светло и радостно повернули на сторону «диктатуры сердца» и верили ее обещаниям. Крамола, при всем ничтожестве ее реальных сил, привыкла считать себя «хозяином положения»!
Из-за нее вся Россия взята была в подозрение и попала в полицейский участок. Крамола нашла, что и теперь она может и должна «выступить», чтоб покончить с эрой нарождавшихся реформ и разрушить самые задатки парламентаризма. Крайние левые всегда были расположены считать «парламентаризм» зловредной выдумкой «буржуазии», которая может лишь ослабить ряды недовольных.
Полицейско-бюрократический произвол приравнивался иной раз к «государственному социализму»[256] и путем его анархисты полагали возможным достигнуть своих целей гораздо вернее и скорее, нежели при конституционной монархии или даже республике.
Реакционеры близко сходились с подобными мнениями, с боевой тактикой насилий и неразборчивости в средствах. Этот подневольный союз «крайних» и уничтожил все «благие начинания 1880 года». Крамола совершила свое мстительное «выступление» 1 марта 1881 года, а восторжествовавшая, окрыленная этой катастрофой реакция довершила остальное.
XIV
Было воскресенье, 1 марта 1881 года. <..>
<..> Около часу дня я уехал из редакции «Порядка». Ничего нового не было; никаких указаний даже на возможность грозного события, перевернувшего на 25 лет – долгих, ужасных лет – новейшую историю России. Если бы не совершилось то, что поразило Россию 1 марта 1881 года, если б предложенный и даже, как говорят, подписанный указ в конституционном направлении был обнародован, если б царь-освободитель еще пожил бы, на что можно было надеяться при его здоровой организации… Но бесцельно гадать о том, что было бы вместо того, что было! Причины катастрофы зарождались и накоплялись заранее, особенно после войны, после реакционного поворота 1878 года и наступившего тогда молчания.
Я возвращался через Дворцовый мост. Погода была ясная, солнечная; воздух мягкий, снегу много. Дышалось легко в приятном сознании
