вопрос не в том4. Особенно важны теперь личные отношения с государем!..» И граф взглянул на меня многозначительно. Признаюсь, я не совсем понял его слова, но не просил объяснения, думая, что он сам даст мне ключ к разгадке. Лорис этого, однако, не сделал. Вдумываясь потом в сказанное графом, я пришел к заключению, что он намекал на необходимость сближения с княгиней Юрьевской. Этому бы я очень не сочувствовал. Конечно, нужно жить с ней в ладах, но особенно ухаживать за нею никак не следует. Не говоря уже о чувстве собственного достоинства, не нужно упускать из виду, что интимность с княгиней – лишний повод к неудовольствию цесаревича, а в этом-то главная наша беда.
Разговор с Лорисом перешел на известную ему мысль великого князя о призыве в Государственный совет представителей дворянства и земства. Нужно сказать, что незадолго до нашего свидания, т. е. в сентябре месяце, Лорис призывал к себе всех редакторов повременных[252] изданий и объявил им, чтоб они отложили в сторону всякие мечтания о центральном представительстве не только в виде конституционных палат, но даже и под видом совещательной земской думы. Меня очень беспокоило, не будет ли это заявление препятствовать осуществлению проекта, разработанного мною минувшим летом. Рассказав Лорису в кратких чертах о прошлогодних заседаниях (оказалось, что он об них знал) и о поручении, данном мне великим князем, я спросил его, есть ли, по его мнению, возможность успеха этого дела или же следует сдать его в архив. «Отчего же, – сказал с живостью Лорис, – я восставал против конституционных стремлений, у нас теперь невозможных; но в то же время я вполне разделяю мысль о необходимости выслушивать мнение толковых и практичных людей. Мы не раз говорили о том с Абазою. Нет, не бросайте вашего проекта, – он может пригодиться. Нужно только подумать, да подумать о том, как бы осторожнее и практичнее это сделать».
Я, разумеется, сказал Лорису, что без него великий князь не сделает по этому вопросу ни шага и, по всей вероятности, тотчас же по возвращении сообщит ему предположения свои.
22 ноября
Государь возвратился и, прибыв в Зимний дворец, позвал к себе в кабинет прежде всех других (не исключая и цесаревича) великого князя Константина Николаевича. Когда он вошел, его величество обнял брата и сказал: «Какой вздор распустили в городе! Все эти слухи о тебе не имеют никакого основания»5. Затем был разговор о некоторых текущих делах морского ведомства, причем государь спросил вскользь о «Ливадии», без всякой горечи. Великий князь приемом этим очень доволен.
23 ноября
Вчера вечером получил я от великого князя представленный ему министром финансов список с указа об отмене налога на соль. Я чрезвычайно был обрадован этою мерою, но вместе с тем был поражен тем, что она последовала без рассмотрения столь важного вопроса в Государственном совете. Тотчас же написал я об этом великому князю, убедительно прося его высочество переговорить с А. А. Абазою, а если окажется возможным, то и с самим государем, чтобы предупредить на будущее время повторение подобных случаев.
Сегодня утром великий князь пригласил меня к себе и сказал, что вполне разделяет мой взгляд на неудобство подобных законодательных импровизаций, что с Абазою он переговорил, но что государю ничего уже сказать не может, – так как вслед за подписанием указа государь сам сообщил ему об этом, и великий князь, душевно обрадованный благодетельною для народа реформою, горячо обнял брата и сказал ему, что отмена соляного налога напоминает ему первые счастливые годы нынешнего царствования. «Вы понимаете, – прибавил великий князь, – что после этого мне неудобно говорить с государем о том же указе в укоризненном смысле».
25 ноября
Как нарочно новый сюрприз Государственному совету. В «Правительственном вестнике» обнародован штат[253] Департамента государственной полиции, также не рассмотренный в совете. Я опять написал великому князю, прося его серьезно подумать об опасности утверждения разных законодательных мер по непосредственным докладам министров.
26 ноября
На выходе по случаю георгиевского праздника6 виделся я, между прочим, с Сольским и графом Лорис-Меликовым. Первый, точно так же, как и я, был огорчен очень бесцеремонными действиями министров и сообщил мне, что заявлял уже свое мнение им обоим. Вместе с Сольским подошли мы к Лорису. Поздравив его с осуществлением заветной его мысли об отмене соляного налога, я затем откровенно сказал графу, с некоторою даже горячностью (к сожалению, мне очень свойственною), что не ожидал от него и от Абазы проявившегося теперь дважды уклонения от законного порядка рассмотрения законодательных дел. Я заключил мои слова тем, что, несмотря на проповедываемую ими необходимость водворения законности, они сами нарушают ее, и притом без всякой нужды, так как Государственный совет никогда бы не восставал против обеих предложенных ими мер. Между тем, обходя Государственный совет, они подают крайне опасный пример другим министрам, которые станут, пожалуй, подносить к непосредственному утверждению государя такие меры, коим ни Лорис, ни Абаза не будут сочувствовать.
Лорису объяснение это было неприятно. Стараясь оправдаться, он сказал мне, что вопрос об отмене соляного налога его вовсе не касается, так как дело это ведено было министром финансов, и что штат Департамента государственной полиции не мог быть внесен в Государственный совет по очень важным причинам. Он прикажет изложить их в особой записке, которую доставит ко мне с просьбой доложить ее великому князю.
29 ноября
Лорис-Меликов сообщил о моих возражениях Абазе, который заехал ко мне вчера, но не застал меня дома. Сегодня утром я поехал к нему. <..> Он сообщил мне потом, что Лорис-Меликов доводил о возражениях Сольского и моих до сведения государя. Его величество, выслушав Лориса, подумал немного и затем сказал: «Странно, когда я сообщил об этом указе брату Константину Николаевичу, он не только ничего не возразил мне, но даже обнял и поздравил меня».
3 декабря
Лорис дуется на меня за откровенные объяснения с ним на георгиевском празднике. Он говорит со мною не иначе как «ваше превосходительство» и вообще в церемонном тоне. Я рассказал об этом полушутя великому князю Константину Николаевичу, прибавив, что, может быть, Лорис, теперь почти всемогущий, нажалуется на меня государю под тем или другим предлогом. «Не бойтесь, – возразил великий князь, – государь очень хорошо поймет, в чем дело, и никогда не будет сетовать на вас; напротив того, он вполне оценит исполнение вами своей обязанности».
15 декабря
Несмотря на натянутые мои отношения к Лорису, мне пришлось поехать к нему для объяснений по одному довольно серьезному делу. Он внес в Государственный совет
