3 часа 35 минут царя не стало. Такой позор трудно перенести. У нас целый день сменялся народ – все с негодованием относятся к этому страшному делу. Евгений Васильевич был у митрополита, у Лориса. Скорбь великая. Дай Бог, чтобы еще не прибавилось позорного пятна на страницы русской истории. <..>
Дневник государственного секретаря
Е. А. Перетц
1880 год
28 сентября
Вслед за возвращением в Петербург был прежде всего у Сольского. Много говорили мы с ним о событиях минувшего лета.
Брак государя с Долгорукою, по всей вероятности, совершился1; но достоверно этого никто не знает, за исключением наиболее приближенных лиц, которые молчат. Говорят, что Адлерберг сильно восставал против брака.
Сольский подтвердил мне слышанное мною уже и прежде, что упразднение Верховной распорядительной комиссии2 и III Отделения собственной его величества канцелярии были в принципе решены еще весною, причем приведение в исполнение обеих этих мер предполагалось только осенью. Лорис-Меликов ускорил принятие их собственно потому, что опасался усиления Валуева и Макова, которые, желая привлечь на свою сторону общественное мнение, отступили от прежней ретроградской своей политики и испросили разрешение государя заняться пересмотром, в либеральном духе, положения о земских учреждениях и законов о печати. Дабы предотвратить дальнейшие с их стороны попытки к упрочению их влияния, Лорис поспешил докладом его величеству о возможности закрыть Верховную комиссию, а затем и об упразднении III Отделения, с подчинением всей вообще полиции, не исключая и государственной, министру внутренних дел. Понятно, что пост этого министра достался самому Лорису.
Чтобы не раздразнить окончательно Макова, который пользуется особым покровительством Долгорукой, необходимо было сохранить за ним какой-либо портфель; иначе он лишился бы занимаемого им прекрасного помещения на Большой Морской и министерского оклада. В видах удовлетворения его выделены для Макова из состава Министерства внутренних дел: бывшее прежде самостоятельным Министерство почт и телеграфов и, сверх того, Департамент иностранных исповеданий. Оклад содержания оставлен ему прежний, т. е. по 26 000 рублей в год.
Оставление за Маковым почтового ведомства возбуждает, однако, теперь в Лорисе некоторые опасения, потому что начальник этого ведомства имеет в руках своих страшное политическое орудие – перлюстрацию; письма вскрываются, читаются и, в случае чего-либо выходящего из общего ряда, представляются в подлиннике государю, иногда же из них делаются только выписки – и это самое опасное, так как в извлечении легко представить содержание письма в извращенном виде. Известен случай с Селиверстовым. Покойный шеф жандармов Мезенцов просил государя о назначении Селиверстова ему в товарищи. Государь изъявил предварительное согласие. Но затем, через два или три дня, когда Мезенцов поднес к подписанию проект указа, его величество сказал, что берет слово свое назад, так как узнал о Селиверстове чрезвычайно невыгодное для него обстоятельство, при этом государь показал Мезенцову представленную почтовым ведомством выписку из корреспонденции Селиверстова, в которой сообщались самые неблагоприятные слухи как о самом государе, так и о великих князьях и некоторых министрах. Мезенцов был совершенно поражен. Заявив его величеству, что убежден в невинности Селиверстова, которого знает чуть не с детства, он просил разрешения расспросить его самого. Государь согласился. Оказалось, что в письме, извлечение из которого было представлено государю, Селиверстов рассказывал приятелю о весьма огорчавшем его настроении петербургского общества, в котором легко и даже охотно распространяются самые неблагоприятные для правительства слухи, так, например, про государя говорят то-то, про великих князей рассказывают то-то, про министров то-то. Составитель извлечения сохранил только эти слухи, опустив ту часть письма, в которой выражалось несочувствие и даже порицание распространителям подобных вестей.
В настоящем случае, к счастью для Селиверстова, дело разъяснилось. Но сколько бывает случаев, когда обвинения, взводимые официальными чтецами чужих писем, остаются нерасследованными и непроверенными. В таких случаях в уме монарха нередко зарождается подозрение против людей, ни в чем не повинных, изгладить которое нет возможности.
Если в нынешнее смутное время нельзя, к сожалению, вовсе отказаться от перлюстрации писем, то оставлять такое оружие в руках людей, не безукоризненно честных и притом враждебных первому министру, – для него более чем опасно. Ввиду этого понятно, что Лорис очень сожалеет об оставлении Макова министром почт.
Я оставил Сольскому записку о совещательном собрании гласных и просил его о совершенно секретном отзыве. Он обещал заняться ею на этих днях.
10 октября
Сольский возвратил мне мою записку о совещательном собрании и очень одобрил ее. Он советовал только не пускать ее в ход на первых порах и вообще быть чрезвычайно осторожным ввиду нерасположения цесаревича к великому князю [Константину Николаевичу].
15 октября
Женитьба государя, о которой все говорили, но о которой никто не знал ничего достоверного, стала теперь общеизвестным событием. Венчание совершилось в июле, по словам одних – в Ропше, по уверению других – в сельской церкви близ Горского Села. При венчании присутствовали: князь Суворов, граф Д. А. Милютин и граф Лорис-Меликов. Граф А. В. Адлерберг, не советовавший государю вступать в брак, не был при венчании.
Рассказывают, что Долгорукая побудила государя к этому важному и решительному шагу тем, что незадолго до отъезда его в Ливадию, когда зашла речь об опасности, могущей предстоять ему на пути, бросилась к его ногам и слезно умоляла взять ее в императорский поезд (до сих пор ездила она в отдельном поезде), чтобы, в случае несчастия, погибнуть вместе. Государь был растроган и согласился. Затем, опасаясь, в случае смерти своей, оставить ее и детей без имени и положения, он решился на брак. В обществе событием этим очень недовольны; в царской семье тоже. Цесаревич и цесаревна, которых государь вызвал в Ливадию для знакомства со своей женою, выказали ей только вежливость, и притом весьма сдержанно. При первом свидании Долгорукая, теперь светлейшая княгиня Юрьевская, упала на колени перед цесаревною, умоляя о прощении. Разумеется, ее подняли, но без сердечной теплоты.
21 октября
<..> Лорис-Меликов приехал ко мне. <..> Я заговорил с Лорисом о великом князе, о нападках на него в газетах, о нелюбви к нему цесаревича и, в заключение, сказал, что так как причиною всех этих бед морское ведомство, то, по возвращении его высочества, намерен советовать ему отказаться от Морского министерства, чтобы упрочить себя в должности председателя Государственного совета. Лорис, очевидно соглашаясь со мною, отвечал: «Если бы у председателя вашего был нюх, то он давно бы сложил с себя генерал-адмиральство. Впрочем, теперь это не главное. Дело также и не в злополучной поповке3, о которой теперь так кричат. Придет ли «Ливадия» в Ялту с распущенными флагами и оркестром музыки или доплетется с подшибленными крылышками –
