лиц. Мне кажется, что гораздо ближе объясняется образ действий Александра II другою чертою его: недостатком твердости характера и убеждений. Вот где корень и колебаний, замечаемых в ходе важнейших дел государственных, и непостоянства в отношениях личных, и, в особенности, недоверчивости ко всем, даже к самому себе. Недоверчивость эта должна была иногда порождать неискренность, даже двуличность, фальшивость. В этом отношении замечается в императоре Александре II много сходного с императором Александром I: как дядя, так и племянник имели в характере много женственного: они легко поддавались случайным увлечениям, а следовательно, подвергались и частым разочарованиям. Ошибившись в нескольких лицах, они потеряли доверие ко всем людям вообще, сделались подозрительными. Не имея собственного твердого убеждения, ни проницательности в оценке людей, они пользовались антагонизмом между лицами разных партий как средством проверки одних другими… Впрочем, на этом сходстве и останавливается сравнение племянника с дядей; далее видим между ними существенное различие: Александр I после благодушных и гуманных увлечений молодых лет впоследствии круто поворачивается вспять и кончает аракчеевщиной; Александр II, несмотря на невзгоды, испугавшие его и остановившие его на полпути, остается до конца верен блаим и гуманным внушениям своего мягкого сердца. Лицо, которое решается он в трудную пору облечь чрезвычайными полномочиями[247], призвано не к аракчеевскому терроризму, а к возобновлению прерванной деятельности на благо народа. <..>
Перечитывая приведенные строки, нахожу совершенно неверным мнение автора, будто реформы, начатые в первую половину царствования императора Александра II, остановились потому, что было уже сделано все возможное при самодержавном образе правления. Начатые реформы остались недоконченными, они даже были парализованы, искажены последующими правительственными мерами, и вот что произвело то расстройство, тот хаос, в котором очутилась Россия в последние годы жизни царя-освободителя. Если б каракозовский выстрел не испугал государя, не послужил бы окружающим его оружьем для внушения ему всяких страхов, если б граф Петр Шувалов и его партия не воспользовались случаем, чтобы поворотить вспять все дело, начатое под влиянием других личностей, то, без сомнения, можно было бы сделать еще многое в том же направлении, в каком было начато, вовсе не касаясь прерогатив самодержавия. Но государь поддался влиянию таких личностей, которые с самого начала реформ смотрели на них враждебно, точно так же, как старые бояре XVII века смотрели на реформы Петра. Император Александр II не обладал твердостью убеждений и железною силою воли своего предка, и потому запугать его было нетрудно. Царь-освободитель остановился в своих благих начинаниях, даже усомнился в пользе и своевременности того, что было уже совершено. Я склонен думать, что в этом отношении интриге графа Шувалова и компании помогли и негласные советы из Берлина. При всем том надобно отдать справедливость императору Александру II в том, что он в известных делах оставался верным избранному направлению, выдерживая долго напор противодействующих влияний; так, например, в крестьянском деле он не поддался многим попыткам крепостников переделать совершившееся великое дело; так же стойко держался в делах польских на пути, разработанном моим братом Николаем Милютиным.
После 15 лет реакции покойный император должен был убедиться в том, что одни строгости полицейские при полном произволе административном не ведут к добру: внутреннее положение России не только не улучшилось, но еще более расстроилось; крамола не угомонилась, а разрослась и ожесточилась; во всех слоях населения замечалось недовольство. Общий голос указывал на необходимость согласования и объединения действий правительства с целью водворения благоустройства и успокоения умов. Для этого необходимо было прежде всего найти личность, способную к выполнению нелегкой задачи; выбор пал на графа Лорис-Меликова, человека умного, выказавшего в разных случаях свою энергию. В лице его соединены были звания министра внутренних дел и начальника высшей полиции; ему предоставлено было разработать программу предстоявшей деятельности. Лорис-Меликов приступил к делу с полным сознанием, что первою заботою должно быть восстановление законного порядка, и предложил целый ряд законодательных работ для удовлетворения насущных нужд разных классов населения. Представленная им программа подверглась обсуждению целого комитета под председательством самого наследника престола, теперешнего императора, и утверждена покойным императором за несколько часов до его кончины. Можно было надеяться, что возобновление законодательных работ, составляющих продолжение и довершение прерванных реформ, притом при содействии представителей местных интересов, способствует как успокоению умов, так и подъему правительственного авторитета. Выставлять предположения Лорис-Меликова первым шагом к конституции могли только те, которые запугивали и прежде императора Александра II и продолжают запугивать преемника его. Ни Лорис-Меликов, ни все разделявшие его либеральный взгляд не имели никаких конституционных замыслов, в которых заподозрили их. <..>
Дневник
А. В. Богданович
1879 год
2 апреля
Утром, в 9 часов, злодей стрелял в государя, но Бог спас царя1. Собранные и рассказанные разными лицами подробности.
Маков, видевший государя через полчаса после покушения, рассказывал, что государь сам ему говорил, что, пройдя Певческий мост, с ним встретился человек в штатском платье, в фуражке с кокардой, который, поравнявшись с государем, остановился и отдал ему честь. Лицо этого человека обратило на себя внимание царя. Он невольно обернулся и в ту же минуту увидел пистолет, направленный на него. Оборотившись, государь миновал опасности. Пуля пробила стену дворца, где и засела. Злодей прицелился во второй раз – царь уклонился влево, преступник прицелился в третий раз – царь опять уклонился. В это время подоспел жандармский офицер Кох, который свалил преступника, который успел дать еще два выстрела. Одним из них ранен переодетый стражник Милошевич. В это время выскочил из своей квартиры Павел Андреевич Шувалов. Государь сел в его коляску и подъехал ко дворцу. Маков видел его уже совершенно спокойным.
Салов приехал из дворца. Государь очень громко, очень спокойно говорил в Белой зале собравшимся дворянам. 10 минут «ура» не прекращалось, говорят, не запомнят такого восторга, многие плакали. Салову говорили, что государь узнал, что его спасло. Государь высокого роста, человек, который стрелял, тоже высокого роста. Слава Богу, что этому не удалось убежать.
Евгений Васильевич встретил Николая Николаевича. Он положительно летел в коляске во дворец, адъютант на козлах. Потом обратно, влетел в Конногвардейские казармы объявить о страшном случае. Михаил Николаевич, узнав, без фуражки прибежал во дворец.
Змачинский говорил, что государь, убегая от злодея, потерял фуражку. Евгений Васильевич посоветовал этому офицеру не распускать таких слухов, особенно ему, фамилия которого оканчивается на – ский2.
Митрополит рассказывал, что царь пришел очень осторожно объявить об этом императрице, чтобы ее не напугали другие. Сказал, что Господь в третий раз спас его от руки убийцы.
Бильбасов рассказывал, что он с женой был в толпе, ожидая появления государя
