он сообщил, что регулярно мастурбирует, она подумала: «И что это значит?» Иногда за обеденным столом он заранее уточнял, будет ли она «готова» позже, – и ей казалось, что он просто вписывает ее в расписание.
Однажды утром она красилась, когда он вбежал в ванную с большим дилдо, прижатым к промежности.
– Смотри! – закричал он.
Она просила убрать эту вещь из дома и была уверена, что он это сделал. Она уставилась в раковину, испытывая неловкость – и за него, и за себя. Его, похоже, задела ее реакция: через несколько дней он повторил тот же «номер» – с тем же результатом. После этого она больше этого предмета не видела. К счастью.
Поводов для ссор становилось все больше. Не помогала и погода – зима выдалась странно теплой и сырой. Из-за отсутствия снега не работал горнолыжный курорт в Маунт-Спокан, центр города тонула в тумане, вирусы гуляли повсюду. Спокан, обычно сухой зимой, теперь буквально сочился влагой.
Денег – особенно в недвижимости – стало меньше. За аренду накопился долг в тысячу восемьсот долларов, хотя свою часть она платила исправно. Она почти не сомневалась, что он тратит ее деньги на себя. Он жил на краю финансовой пропасти – и теперь тянул за собой ее.
«Если я обанкрочусь, – подумала она, – это будет банкротство при соучастии».
Он был должен ей немало, но требовать возврата казалось бессмысленным – и жестоким.
Ее кредитная история оставалась безупречной. Его – была разрушена. В одном универмаге помощник менеджера заранее предупредил: только наличные. В «Салоне Шерри» отказались принимать и карту, и чек. Единственным, кто еще иногда давал ему в долг, был Гордон Коу – и то не всегда. Тогда Кевин начинал долгие тирады о скупых родителях.
Ссоры стали почти ежедневными, и Джини выучила его стиль. Он легко лгал, сыпал «фактами» и выдуманной статистикой, уверенно цитировал – но переделывал цитаты под себя. Постоянно противоречил себе. Он называл себя сторонником равноправия – и тут же защищал полицейского, сказавшего об изнасиловании: «Расслабься и получай удовольствие».
Он терял нить разговора, перескакивал, злился, если его пытались вернуть к теме. Несогласие он воспринимал как предательство. Иногда доводил ее до слез – и тут же менялся: ходил за ней, извинялся, обнимал, клялся больше никогда так не говорить, словно забыв, из-за чего все началось.
Ей казалось, что так ведет себя ребенок. Он не выносил ее слез – они пугали его. А потом он начинал глотать витамины, как будто спасался от угрозы.
Она все чаще думала: не поврежден ли у него мозг? Как иначе объяснить его мышление? Он делал абсурдные выводы, восхищался Джеем Гэтсби и героем «Американского жиголо»[11], не понимая, что это трагические фигуры. Он знал какие-то культурные факты, но глубины за ними не было. Иногда он повторял ее мысли как свои.
Только переехав к нему, она поняла, насколько ошибалась: он не был тем, кем казался.
В феврале ее почти до слез растрогала пустота его жизни. Он терял последних друзей. На Рождество жаловался на Джона Найберга:
– Он приезжает в Спокан – и даже не заходит ко мне.
На день рождения Найберг прислал открытку. Джини видела, как Кевин перекладывает ее с места на место, словно это что-то бесценное.
Он все глубже уходил в странное, детское состояние. Иногда разыгрывал взволнованного мальчика, не способного говорить – как персонаж Рэда Скелтона. Однажды принес три розы – желтую, оранжевую и красную – и тонким голосом объяснил, что вдохновился, проезжая мимо «места рождения их любви»: прачечной самообслуживания «Манито Хайлэндер».
Ночью, в постели, он вдруг крякнул по-утиному:
– Я лю-юблю тебя, Джини.
А затем тем же голосом диктора предложил пожениться и завести детей. Он слышал о диете, повышающей количество сперматозоидов. Вместе, говорил он, они произведут идеального сына по имени Чан.
На следующую ночь он вернулся с «пробежки» в три часа утра. Она решила, что он был у одного из своих «ангелов». Голова раскалывалась от попыток понять, что происходит.
Ясно было только одно: она хотела уйти.
69
В 5:30 утра в четверг, через семь недель после последнего зарегистрированного изнасилования в Саут-Хилл, садовник средней школы Сакагавея Чарльз Уильямс прибыл на работу в обычном хорошем настроении. По привычке он первым делом проверил, нет ли разбитых окон. Ничего не обнаружив, стал собирать с газонов на Тридцать третьей стрит, напротив оживленного Харт-Филд, газеты и конфетные фантики. Небо было чернильно-черным, везде лежали грязные пятна снега, машин не было видно.
Через некоторое время он зашел в большую школьную столовую и выпил кофе с ночным сторожем Дугом Гонвиком. Около 6:30 они вместе вышли наружу: небо только начинало светлеть, и под уличным фонарем, в зоне школьных автобусов, стояла машина.
В обязанности Уильямса входило сообщать о таких случаях в управление школьного округа и при необходимости вызывать эвакуатор, если машина не уедет к восьми. Мужчины подошли ближе.
Серебристо-серый хэтчбек стоял на узкой улице Ламонт под знаком: «Парковка запрещена, кроме школьных автобусов с 8 до 17». Машина была развернута на север, от Харт-Филд. Уильямс пригляделся и заметил на боку надпись: «Сайтейшн» – он вспомнил, что читал о новой компактной модели «Шевроле» из линейки X.
Он наклонился, осмотрел люк, потрогал капот – тот был теплый. Номерной знак – желтый, как у персонализированных или орегонских номеров, но формат обычный: три буквы и три цифры, как в Вашингтоне. На переднем пассажирском сиденье лежали зеленые и коричневые папки, похожие на школьные, и синеватая нейлоновая куртка.
Гонвик заметил, что это, вероятно, машина какого-нибудь учителя, зашедшего по делам.
– Возможно, – сказал Уильямс. – Проверю позже.
Вызывать эвакуатор было рано: до прихода школьных автобусов оставался почти час. Он записал цвет и модель машины и вернулся к работе – стричь кусты.
* * *
Айрин Пул загнала семейную машину на парковку Харт-Филд и с удивлением обнаружила, что беговая дорожка пуста. Через несколько месяцев должен был состояться забег «Блумсдэй», и обычно здесь уже собирались ранние пташки. Она окинула взглядом весь спортивный комплекс – места тут хватало и для футбольного поля, и для бейсбольной площадки, и для нескольких теннисных кортов, – и никого не увидела. Она сказала себе, что беспокоиться не о чем: светало, и через минуту-другую кто-нибудь обязательно появится. Кроме того, в газетах о насильнике уже несколько недель ничего не писали.
В свои пятьдесят один год миссис Пул была старше типичной жертвы Саут-Хилл, но в остальном вполне соответствовала эталонной мишени. Карие глаза сочетались с темно-русыми волосами. Она
