Грант сам достаточно хорошо знал, сам за многие годы хорошо понял, хотя никогда не посещал психоаналитиков, что у него в душе был своего рода «синдром отказа», который мог включиться от малейшей и самой неоскорбительной вещи. Сознавая это, он постепенно научился управлять им, но время от времени, обычно, когда он напивался и поэтому был не в себе, какой-нибудь реальный или вымышленный «отказ» мог превратить его в рычащее, едва ли не смертоносное животное. Именно это произошло с ним, когда он набросился на Лаки из-за Жака Эдгара (он вспомнил тогда, какую самодовольную радость ощущал сам от того, что трахал — от того, что когда-то трахал — Кэти Файнер, когда увидел Сэма Файнера; и он мог резонно предположить, что Жак Эдгар ощущал нечто подобное). И в этих случаях — в состоянии опьянения — он был бессилен справиться с собой. Выходит, у Лаки тоже было нечто неуправляемое, связанное со шлюхами или с мыслями о ней, как о «шлюхе»? Но никто, никто и никогда и в мыслях не считал ее шлюхой.
Грант размышлял и наблюдал, как Лаки веселится, плавая наперегонки с Гройнтоном. Если он ей так не доверяет, то в конце концов то, как она флиртует с Джимом (черт подери, почти с каждым!), замучит его. Пару раз это его уже истерзало, когда он поднагружался и меньше контролировал себя. Вдруг в сознании будто что-то лопнуло и зазвенел колокольчик. Она стыдилась! Она стыдилась той жизни, которую вела в Нью-Йорке. Она по-настоящему стыдилась! Стыдилась, как любая провинциалочка, столкнувшаяся вдруг со старой говняной моралью. Она стыдилась «своего прошлого», и все эти легкомысленные высказывания о мужчинах, которые у нее были, — всего лишь защита. Она смеялась, чтобы не признавать, что стыдится. Она, очевидно, сама втайне считала себя шлюхой, но не могла себе признаться в этом. Вот она и делала все шиворот-навыворот, чтобы все выглядело так, будто Грант (или любой другой) думал о ней именно так, а потом ненавидела его (или любого другого) за это же. Что ж, естественнее не бывает. И все, вероятно, происходит столь же автоматически и бесконтрольно, как при «синдроме отказа» у Гранта.
Ладно. Теперь он кое-что понимает, и что же из этого следует? Ни черта, насколько он понимает. Ясно, он не может поговорить с ней об этом. Иисусе, у нее минимум два года ушло бы на проклятый «психоанализ», чтобы осознать положение. Иисусе, жена под анализом, как половина известных ему сучьих детей. Грант считал психоанализ, как и религию, просто самооправданием для семидесяти процентов занятых им людей. И он считал совершенно неприемлемой мысль о том, что его жена лежит на проклятой кушетке и рассказывает какой-то сморщенной обезьяне обо всех своих сексуальных делах, о которых она не может рассказать ему. Затем случится проклятое Перенесение. Может, ему следует поговорить с Беном? С другой стороны, если она так убеждена, что она «шлюха», может, так это и есть! А раз так, что ему с этим делать? Другая половина сучьих детей, которых он знал, была точно в таком же положении. И вот (так или иначе) он будет таким же, как все остальные проклятые писатели, драматурги, поэты, которых он знает! Самое мерзкое то, что всю свою жизнь он изо всех сил стремился избежать этого!
Грант перестал думать об этом, встал и нырнул в бассейн. Когда он под водой проплыл его, то вынырнул в глубоком конце и повис на кромке. Тут же к нему подплыл Джим Гройнтон.
— У меня прекрасные новости для тебя, — ухмыльнулся ныряльщик.
— Что за хреновина это может быть? — раздраженно спросил Грант.
— Эй! Эй! В чем дело? — мягко улыбнулся Джим.
— Прости, Джим, — ответил Грант и ухмыльнулся. — Сейчас у меня есть о чем подумать.
— Может, я чем-то могу помочь?
Грант уставился на него.
— Ха! — взорвался он. — Вряд ли! Так что у тебя за новости?
— Мой клиент и наш общий друг, актер, сегодня меня бросил, — улыбнулся Джим. — Так что после обеда судно свободно.
— Что случилось?
На лице у Джима появилась обычная медленная улыбка, которая иногда выглядела улыбкой превосходства.
— Вчера я взял его на новое место, неподалеку от Морант-Бей. И мы увидели акул.
— Да ну! Сколько их было?
— Всего две-три. И они держались на границе видимости. Там они всегда болтаются. Ну, наш друг и показал мне на них после погружения. Наверное, он подумал, что я их не вижу. Я же решил, что он хочет убить одну из них, и спросил его, хотя и не мог обещать, что мы сумеем к ним приблизиться. Он категорически отказался. А через пару погружений он сказал, что устал. Сегодня он мне заявил, что решил пока не выходить в море, жена жалуется и просит поездить с ней по острову. Утром они взяли машину и уехали в Очо-Риос, — Джим раскрыл рот и бесшумно рассмеялся, сузив белые глаза, и на какое-то мгновение он разонравился Гранту. — Думаю, я его потерял, как ты считаешь?
— Наверно, — ответил Грант. — Большие были акулы?
Он оперся спиной о край бассейна и, закинув руки за голову, медленно бил ногами.
— Точно не могу сказать. Они всегда держатся в отдалении. Но обычно они там от пяти до десяти футов.
— Это там, куда ты нас возил? — спросил Грант.
— Нет, ближе. И мельче. Коралловое дно, глубина сорок-пятьдесят пять футов. Так что он мог бы это сделать, если бы решился. — Он снова бесшумно рассмеялся. — Так что старик Джим и его катамаран снова свободны.
— Нужно подумать, — сказал Грант. — Заходи к нам выпить перед обедом и поговорим с Лаки.
— О'кей, — приветливо согласился Джим.
Грант еще несколько секунд повисел на краю бассейна, но Джим не уплывал.
— Я тебя не понимаю, — наконец сказал Грант.
— Что? — откликнулся Джим. — Почему?
— Ты же сам должен был знать, что он сделает то, что сделал. При его характере и довольно средних способностях ныряльщика он ведь это делает для показухи, как ты сам говорил, так что он не мог иначе отреагировать на акул. И ты везешь его туда, где точно знаешь, они есть.
Джим ухмыльнулся:
— Ты, черт подери, соображаешь.
— Не знаю. Может быть. Я просто не понимаю. Не только всего этого, но и того, что ты предложил ему убить акулу, когда он тебе на них показал. Ты же должен был знать, что этого не будет. И в итоге это стоило тебе двухнедельной работы, двухнедельного дохода, да еще в двойном размере, по сравнению со мной, как ты говорил, и ради чего все это? Что ты выиграл?
Ухмылка на лице Джима окаменела, но лишь на мгновение. Он, как никогда, был похож на ирландца-полицейского.
— Ты действительно соображаешь, — ухмыльнулся он.
— Нет, я просто не понимаю, что ты выиграл. Кроме того, предполагается, что ты профессионал. А это значит: заботишься о клиентах — любых клиентах, — чтобы с ними ничего не случилось, чтобы они не оказывались в опасных ситуациях.
