Читаем без скачивания Королёв - Максим Чертанов

— А учились-то вы где? В Италии?

— Что за бред… В Харькове я училась…

— А вот тут сигнал на вас поступил: и обучались-то вы за рубежом, и русским языком плохо владеете…

— Вера Павловна, ради бога! Ксения Максимилиановна прекрасный специали…

— Сигнал поступает — мы реагируем, Борис Абрамович. А вы как хотели?

— …Все в порядке, жива и здорова, просит передать вам, чтоб вы не упорствовали. А, кстати, в какой степени Ксения Максимилиановна была посвящена в ваши шпионские дела?

— Не было никаких шпионских дел. (Со смертельной усталостью, с бессильною тоской и оттого — неубедительно.) О моей работе она ничего не знала, абсолютно ничего.

(«Сергей, я так больше не могу. Секреты, секреты, вечно запретесь в комнате; секреты государственной важности — а сами орете друг на друга так, что на лестничной площадке слыхать. Наташка плачет, я уснуть не могу…» — «Ксана, у нас работа под грифом, надо же понимать». — «Я все понимаю. Я не понимаю одного: почему эта ваша закрытая работа происходит по ночам у нас в квартире?» — «Может, ты бы хотела, чтоб я насовсем переселился в институт?» — «Может, и так. Все равно я тебя почти не вижу».)

— Знаете, Сергей Палыч, у меня сосед был… С виду приличный вроде человек — а оказался предателем, английским шпионом. И супругу в свои делишки втянул, подлец. Ну, дальше понятно что… А у них сынишка был, у соседей-то, большой уже — десять лет. Пацан хороший, ничего сказать не могу: учился на пятерки, идейно подкованный… Но в детском доме ребята его невзлюбили, сами понимаете — сын врагов народа… Жалко… С вашей-то, конечно, было б не так — малышка ведь совсем. Что были отец с матерью — даже и не вспомнит. Спокойно вырастет в коллективе, станет советским человеком. Вы ведь именно этого, насколько я понимаю, добиваетесь?

— Я понимаю, что вы хотите сказать…

— Долго же до тебя доходило — а еще ученый. А у тебя ведь еще и мать-старушка имеется… Она, бедняжка, думает, что ей позволят взять твою дочь — ну, пусть думает…

— Если я… если я признаю все обвинения, все подпишу, дам нужные вам показания — вы гарантируете, что мою жену оставят в покое?

Почему они сразу не воспользовались против К. этим убийственным оружием, а потратили столько времени на действия жестокие и безрезультатные? Я не настолько хорошо разбирался в людях, чтобы ответить на этот вопрос. Скорее всего, конечно, они хотели надломить его дух. Как это ни прискорбно, возможно и то, что они просто наслаждались муками беспомощной жертвы. Однако же, насколько мне помнится, они были искренни, когда заявляли, что предпочли бы «беседам» с К. совсем иное времяпрепровождение (тут в их мозгах возникали мысленные образы женщин…), и сетовали на отвращение и скуку, охватывавшие их во время этих «бесед»… Ну, не знаю. Наверное, это так и останется для меня загадкой.

(Позднее мне сказали, что начальство попросту отводило следователям на работу с каждым обвиняемым определенное количество трудочасов и эти трудочасы нужно было заполнять хоть чем-нибудь. Но я — даже зная теперь, что такое люди, — не хочу этому верить.)

— Гарантирует гарантийная мастерская. Может, Ксения Максимилиановна — мало ли, чужая душа потемки! — сама по себе какое-нибудь преступление совершит, ну там украдет лекарства какие-нибудь в своей больнице, — как я могу гарантировать? Я тебе только обещаю, что если ты не дашь показаний — жена твоя стопроцентно окажется… И Наташа…

— Да, но я…

— Давай-давай, пиши. В конце концов, если что не так — на суде разберутся.

— Все-таки будет суд?

— Да ты что ж подумал-то?!. Знаю, знаю, дурные языки болтают всякое: мол, сразу из камеры — к стенке. Чепуха это. Злобная и вздорная чепуха. Само собой, будет суд, у нас же не инквизиция… Пиши, пиши. Напишешь — и отдыхай. Чем черт не шутит — может, и оправдает суд тебя. Мы всегда готовы признать свои ошибки…

Суд — вот оно что! Суд, о котором мне уже приходилось слышать, что он — самый справедливый и гуманный! Вот она — моя миссия! Не только К., но и я должен сосредоточить все свои мысли, все свои душевные силы на предстоящем судебном процессе, а там — всего одно усилие! — вынудить судью (если тот — что, надеюсь, маловероятно — вдруг окажется недостаточно компетентным, справедливым и добрым) огласить не обвинительный, а оправдательный приговор!

И даже если на суде нас ждет неудача — у меня останется достаточно сил на еще одну… может быть, две… нет, я должен думать о собственной жизни, о возвращении домой, где меня ждут близкие и дорогие мне существа… но нет, надеюсь, все-таки на две попытки вмешаться в ход событий.

Но я не должен заранее настраиваться на неудачу — в таком случае у меня вряд ли что выйдет. Суд, конечно же суд. Там все решится. Я ликовал. Но К. почему-то не слишком обрадовался.

— Я подпишу. Только…

— Ну, что еще?

— Скажите мне, кто…

— Кто бдительность в отношении тебя проявил? Опять ты за свое… Ну, скажу я тебе — и что? Что ты сделаешь?

— Кто-то из института?

— Из института, из института. Есть и в вашем гадючнике порядочные люди… Я б на твоем месте вообще-то спасибо ему сказал. Вовремя тебя остановили — может, еще не поздно. Раскаешься, искупишь вину, образумишься… Ты же еще молодой, года пройдут, вернешься домой к жене, все будет хорошо… Ну, сейчас поздно уже, иди отдыхай, выспись. А завтра утром начнем с тобой… работать.

— Вечер добрый, Ксения… Ксения Максимилиановна…

Я уже видел — тогда, раньше, глазами моих товарищей, — видел этого мужчину среди коллег и товарищей К.; видел, но не обратил внимания, так как не думал, что он может играть в судьбе К. сколько-нибудь значительную роль. Самый обыкновенный человек — как все люди, приветливый…

— Простите, забыла ваше имя-отчество…

— Андрей Григорьевич. Костиков. (Еще один К-в!) Мы встречались на торжественном вечере — в «Искре», помните? Вот проходил мимо, дай, думаю, зайду… Вам, наверное, очень одиноко…

— Я не понимаю, что вам от меня…

— Просто… Просто решил проведать, вот и все. По-товарищески…

Вот вам и незначительный человек! Я заплакал: влага проступила на мшистых, вздрагивающих листьях фиалки, на нежных ее лепестках; от такого же чувства плакал К., когда пожилой охранник налил ему воды. Но почему в таком случае не заплакала она, женщина? Или сердце ее очерствело?

— Гм… что вы молчите? Просто проведать, да… Вас это удивляет?

— Отвыкла я от визитеров, честно сказать.

Она то и дело прикладывала руку — тыльною стороной ладони — ко лбу. Тонкая рука, худые пальцы — кольцо велико. Вероятно, она была нездорова, и этим объяснялась ее сухость по отношению к участливому другу.

— Комнатка-то, гляжу, опечатана…

— Это кабинет Сергея.

— Ну да, ну да, понимаю. Бывший кабинет. Я, между прочим, мог бы походатайствовать, чтобы сняли печать — вы, вероятно, хотели бы забрать оттуда какие-то вещи… м-да… столик тут у вас какой прелестный — это что, карельская береза? Там у вас тоже, наверное, неплохая мебель — заберете, а то пропадает зря… И — мой вам совет — вывезите мебель сразу, не дожидаясь конфискации…

— Спасибо, не стоит вам утруждать себя. — Она закашлялась, кутаясь в шаль; а ведь в квартирке не было холодно, не было сыро, жара жглась даже сквозь каменные стены. — Какая конфискация? Печать снимут, когда он вернется.

— Ох, Ксения Максимилиановна… Ксения… Мне тяжело вам об этом говорить, но все эти иллюзии… Он никогда…

И туг меня озарила чудная догадка: уж не хочет ли этот человек занять подле женщины место, что принадлежало К.?! Я уже прочел к тому времени много книг, я более-менее понимал, что такое земная любовь, ревность и верность, и, право же, они мало чем отличаются от наших, хоть мы и размножаемся почковатым делением; но я не мог решить для себя однозначно, добры или злы намерения пришельца, быть может, он лишь хочет облегчить тоску и страдания слабого существа… Но ее сердце не смягчилось ничуть.

— Не о чем мне с вами говорить, Григорий Андреевич. Уходите.

— Андрей Григорьевич, с вашего позволения. Зря вы так резко… Подождите, послушайте… Я могу предложить вам квартирный обмен… Вам великовата эта жилплощадь, а я бы…

Она криво усмехнулась.

— Так вы что — из-за жилплощади писали свои доносы? Не только из-за должности?

— Господи, что вы несете!

— Я знаю, — сказала она (я никогда еще не видел у людей таких огромных, таких сверкающих, таких страшных глаз), — доказать не могу, но знаю… И он — знает… Напрасно вы надеетесь, что…

— Сука, — сказал он, отступая и пятясь к двери. — Ах ты, сука…

Я слишком мало знал (точнее, совсем не знал) этого человека, Костикова; я не наблюдал за ним, не был настроен на его волну, не мог судить о его намерениях и чувствах. Но я знал, что мои прежние предположения были жестокой ошибкой, — одной лишь интонации, с которой тот произнес последние свои слова, было достаточно, чтобы черная бездна души его разверзлась передо мной: и если и не он написал тот донос, то он мог и хотел написать его.