Проекта, когда принадлежала Гарреттам. Вполне очевидно, что Гарретты больше здесь не живут. Интересно, куда они уехали и хотели ли уезжать? С радостью ли вверили свои жизни Богу или это была необходимость, связанная с увеличивающейся популярностью Проекта? Во сколько оценили свою жизнь и историю рода, чтобы оставить все позади? Цена им – деньги или благословение?
Лев поворачивает в маленькую кухню. Здесь намного светлее: солнечный свет льется из окна над раковиной. За стеклом видны играющие на заднем дворе Фостер и девочка. На столе и в раковине грязная посуда, остатки еды и крошки. Количество тарелок указывает на то, что здесь живет далеко не пара-тройка людей. Я прислушиваюсь: есть ли кто в доме? Прячется ли в нем Би? Слышно лишь тихое тиканье часов, доносящееся из другой комнаты.
Лев встает лицом к окну и, скрестив руки на груди, наблюдает за происходящим снаружи немым кино. Фостер с крохой, похоже, играют в салки, но даже отсюда видно сковывающее его напряжение: ему не по нраву, что в доме находится посторонний. Спустя минуту Лев разворачивается ко мне и, не расцепив рук, прислоняется к раковине. Вот он ничуть не напряжен. В обращенном на меня взгляде читается какая-то неотвратимость.
– Хорошо выглядишь. – Голос тихий, но твердый. Твердый, но без резкости. – Как ты?
Лев снова проходится внимательным взглядом по шраму, затем – по всему телу. Вопрос личный, и он не то чтобы имеет право его задавать, но не ответить на него будет трусостью.
– Полностью выздоровела.
– Хорошо. В таком случае проживание в Оссининге было благом для тебя.
Сжимаю губы, подавляя горькую улыбку. Жизнь у Пэтти, на ее условиях, конечно, не самое ужасное, что со мной случилось, но сказать, что это было «благом для меня», язык не поворачивается. Помню, как в день выписки из больницы я попросила Пэтти проехать на машине мимо моего дома. Помню чувство, охватившее меня, когда я увидела качели во дворе. Все выглядело как прежде. Казалось, потеря родителей – приснившийся мне кошмар, от которого я наконец пробудилась. Я рыдала, умоляла Пэтти выпустить меня из машины, но она сказала, что это навредит моему эмоциональному состоянию. Она и потом так считала, поэтому я никогда не возвращалась в свой дом.
«Мы с тобой уже говорили об этом», – заявила она, словно мы с ней о чем-то договорились, хотя, клянусь, об этом вообще речи не заходило. С того времени у меня осталось множество пробелов в памяти и воспоминания о мучивших меня кошмарах, которые воспринимались мной реальнее происходящего в настоящей жизни. Некоторые из этих воспоминаний до сих пор приводят меня в замешательство, но теперь рядом нет никого, кто мог бы сказать мне, реальны они или нет.
Би позвонила мне в дом Пэтти только раз. Я тогда принимала сильные болеутоляющие и из всего разговора помню только последнюю сказанную ею фразу. Действительно реальную, а не выдуманную. Я уверена в этом, потому что она проникла мне под кожу, въелась в мышцы и дошла до мозга костей. Она стала моим спасательным кругом в последующие месяцы.
«Мы увидимся снова».
За два года у Пэтти я не видела ее ни разу. И, вернувшись в Морель, тоже не видела ее.
Я смаргиваю навернувшиеся на глаза слезы. Мы стоим со Львом Уорреном в маленькой кухне напротив друг друга, и я ощущаю себя так, словно на моих плечах неподъемная тяжесть. В голове мечутся мысли: «Он всего лишь обычный мужчина. Но если он всего лишь мужчина, то кто тогда я?»
Недосестра?
– Ты располагаешь моим временем. И моим вниманием, – произносит Лев.
– Я предпочла бы ее внимание и ее время. – Голос надламывается, и слова звучат слишком жалобно, чтобы оскорбить.
Взгляд Льва заставляет меня почувствовать себя запертой в ущербном теле, которое лишь выдает мою слабость. Закрыв глаза, отворачиваюсь.
– Я не держу твою сестру насильно, и Проект никогда не являлся для нее тюрьмой. Тебе легче видеть во мне врага, чем принять тот факт, что твоя сестра выбрала путь, на котором нет тебя. – Он умолкает. – Глория!
Я открываю глаза.
– Ты располагаешь моим временем, – повторяет Лев, – и моим вниманием.
– Кейси сказала, что если я попытаюсь изобличить вас, то ничего не добьюсь.
– Она права. Нам нечего скрывать.
– Тогда зачем вы вломились в офис «СВО»?
Лев хмурится.
– Прошу прощения?
– Не делай вид, будто ты не в курсе.
– Но я действительно не в курсе.
– Члены Проекта вчера вечером влезли в офис журнала и разгромили его, потому я здесь. Отзови своих чертовых псов.
– У тебя есть доказательства?
– А кому еще это нужно?
– Почему ты так уверена в том, что это сделали мы?
Я открываю рот и снова его закрываю.
Лев, повернувшись к раковине, закатывает рукава повыше. Включает воду и берет из груды грязной посуды тарелку. Весьма странно видеть его за таким банальным занятием, как мытье посуды. Так, мне нужно все-таки решить для себя: или он обычный мужчина, и подобное не должно меня удивлять; или он необычный мужчина и подобным унижает себя. Он обычный мужчина. Обычный. Мужчина. Глядя в окно, Лев моет тарелку, споласкивает ее и аккуратно ставит на сушилку. На улице уже не видно ни Фостера, ни малышки.
– У «Единства» много врагов, но мы никому не враги, – говорит он. – И я с самого начала знал, что наша сила – в крепкой вере, а нашей линией обороны станут дела, которые будут говорить сами за себя. Наша миссия не в том, чтобы заставить замолчать недоброжелателей, а в том, чтобы наши дела заявляли о себе громче них. «СВО» свободен писать что угодно, и мы не будем ему мешать. Мы просто продолжим делать свою работу. – Он поворачивается лицом ко мне. – Надеюсь, такой уважаемый и приверженный истине журналист, как Пол Тиндейл, приложит все усилия, чтобы любая написанная им о нас история была достоверной. Но, как бы то ни было, мы не вламывались в ваш офис. Подобное действо противоречит всему, за что мы ратуем.
– Я тебе не верю.
– Твое право.
– Что вы сделали с Джереми?..
– Будь поконкретнее, если хочешь поговорить о Джереми.
– Вы изолировали его. Держали в заложниках, как и Би. Не позволяли общаться с отцом.
– Мы не запрещали ему общаться с отцом.
– Артур считает по-другому.
– В таком случае Артур еще не готов принять правду относительно себя. За все годы мы стали надежным убежищем для тех, кто жаждет начать жить заново, для кого спасение – жизнь с чистого листа, во всех смыслах и аспектах. Мы никого не вынуждаем оставить позади то, с чем они сами не желают расстаться. Джереми не хотел общаться с отцом, и мы уважали его желание. Мы не вмешивались. Если бы он решил возобновить общение с Артуром, мы приняли бы это. Его я тоже не удерживал насильно. – Лев подходит ко мне. – Однако
