– Этого красивого молодого человека она до сих пор видела только пару раз, не забывай об этом, Уэнна. Надеюсь, она будет с ним счастлива!
– Похоже, она без ума от него, мисс Мод!
– Но что она знает о замужестве? Это так напоминает мне…
Уэнна сокрушенно кивнула. Она тоже вспомнила, как двадцать два года назад готовила свою невинную крошку Мод стать женой почти незнакомого человека.
– Ладно, ладно, – проворчала Уэнна, – ложитесь-ка отдыхайте. Вот ваша нюхательная соль. А я посижу рядом да закончу вашу новую белую пелерину. Вдруг вам что понадобится, так я здесь!
Мод кивнула. Она всегда была послушна, точно ребенок, и Уэнна хорошо знала, как управляться с обеими своими драгоценными хозяйками – Мод и Каролиной.
Глядя сейчас в лицо своей хозяйке, она вновь и вновь вспоминала ее молоденькой девушкой – юной, как сейчас Каролина, взволнованной, немного испуганной, но счастливой.
«Если бы только они знали…» – вдруг с гневом подумала Уэнна.
Ни один мужчина никогда не осмеливался заговорить с ней, и она, как ни странно, даже гордилась этим. По крайней мере, думала она, у них хватает ума не нарываться на неприятности.
Уэнна вспомнила о сэре Чарльзе, который сегодня весь день пребывал в состоянии какой-то отрешенности. Интуиция подсказывала ей: что-то с ним неладно. Точно она ничего не знала, подозревала только, что это как-то связано с той тайной жизнью, которую хозяин вел вне дома. Только этим утром она заметила пришедшее с утренней почтой письмо. Адрес на конверте был написан витиеватым незнакомым почерком. Его переслали из Лондона адвокаты сэра Чарльза вместе с толстой пачкой каких-то бумаг. Хозяин и словечком не обмолвился о нем мисс Мод, потому что, если бы он это сделал, уж та бы непременно рассказала Уэнне. Глупец! Будто бы она сама не знала, что есть вещи, о которых совсем не нужно знать ни мисс Мод, ни Каролине!
Мод лежала, прикрыв глаза, тонкие пальцы ее сжимали флакон с нюхательной солью. Она казалась очень хрупкой и бледной. Однажды, посмотрев на жену, сэр Чарльз сказал: «Мод, я уверен, немного физических упражнений на свежем воздухе пойдут тебе на пользу». И бедняжка мисс Мод послушалась, поехала верхом и вернулась домой еле живая от усталости. А Уэнна потом ночи не спала, выхаживая хозяйку своими отварами и питательными поссетами.[8]
Уэнна тогда сидела у ее изголовья, штопая толстые шерстяные чулки, которые связала для себя, или вышивая тонкое как паутинка белье для своей хозяйки, – ей и в голову не приходило позволить мисс Пеннифилд прикоснуться к подобным вещам, – и время от времени со злостью втыкала иголку в полупрозрачную ткань, будто воображаемую шпагу в горло ненавистному хозяину. В ее дрожащих от гнева руках даже вязальные спицы звенели, словно скрещиваемые на поединке стальные клинки.
Свою ненависть Уэнна растравляла, мысленно воображая себе все те отвратительные вещи, которые, должно быть, проделывал в Лондоне этот негодяй со своей таинственной любовницей. И ярость ее росла с каждой минутой. Она ненавидела его так же сильно, как любила свою ненаглядную мисс Мод.
В дни молодости Уэнны, – а она была одной из многочисленных отпрысков семей, обитавших в разбросанных тут и там возле причала лачугах, – все только и мечтали о том, как бы пристроить ее в господский дом, ведь даже родители не раз говорили: «Надо хоть как-то пристроить Уэнну, ведь нам вряд ли удастся выдать ее замуж». И вдруг с внезапно вспыхнувшим бешенством Уэнна подумала: «И не удалось бы! Я бы ему глотку перегрызла!»
В это время Мод открыла глаза, и Уэнна пробормотала:
– Что-то сегодня хозяин не в духе. Надеюсь, ничего не случилось.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Мод.
– Утром вместе с бумагами адвокаты переслали какое-то письмо. Почерк был такой, как будто писал иностранец. Хозяин прочел и аж в лице переменился.
– Вот как – письмо из-за границы? – вяло откликнулась Мод. – Должно быть, денежные дела. Помню, сэр Чарльз рассказывал о каких-то вложениях…
В голосе ее не было ни малейшего беспокойства. Дела, особенно связанные с деньгами, в ее понимании были чем-то загадочным, важным и запутанным, почти все джентльмены были вынуждены заниматься ими время от времени, но эта сторона жизни, как считала Мод, находилась за пределами понимания благородной леди. На губах Уэнны зазмеилась ухмылка. Она не испытывала подобного благоговения перед тем, что мужчины называли «делами».
А Каролина тем временем нетерпеливо покачивалась в шезлонге. Она не находила себе покоя, мысли ее были заняты Фермором. Девушка попыталась представить, как будет выглядеть в белоснежном атласе. Казалось бы, платье ей очень идет, но понравится ли оно Фермору? В ее памяти все еще жило воспоминание о первой поездке в Лондон. На ней тогда было зеленое платье с мелкими оборками и пелерина в тон. Себе самой она казалась прехорошенькой и была в отличном расположении духа – до тех самых пор, пока не увидела лондонских модниц.
Они с отцом приехали в гости к Фермору и его родителям, мама чувствовала себя неважно и решила остаться дома. Перед мысленным взором Каролины снова встало лицо Фермора – каким она увидела его в первый раз. Он был в гостиной вместе с матерью. На лице его запечатлелось легкое недовольство. Без сомнения, ему было известно, что родители договорились со временем их поженить. И он всеми силами постарался дать понять Каролине, что все это ему не по душе, уделяя ей ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы не показаться невежливым. Ему, по-видимому, и в голову не пришло принять участие в разговоре об их загородном доме, как будто он был уверен, что уж о жизни в деревне она должна знать все. А родители с довольным видом перешептывались у них за спиной.
– Какая прелестная пара! – восхищалась его мать. – Так приятно наблюдать за молодыми, когда в их сердцах пробуждается любовь!
Эти слова заставили Каролину смущенно опустить глаза, а Фермор побагровел от бешенства.
Когда они вместе со всеми приехали в Роу, ей показалось, что он немного оттаял и уже с большей симпатией посматривал в ее сторону. Каролина была отличной наездницей, и ей пришло в голову, что Фермору нравится видеть вокруг себя людей, которые ничем не уступа ют ему.
Юноша старался держаться с нею так, будто между ними Бог весть сколько лет разницы, пока она не на помнила ему, что они, в сущности, ровесники. «Но ты ведь раньше никогда и носа не высовывала из своей деревни, – возразил он. – Вот в этом-то все и дело!» – «Подумаешь! Ты старше всего на несколько месяцев и можешь сколько угодно задирать нос, но тут уж ничего не изменишь!» Он сделал возмущенное лицо: «Как?! Возражать джентльмену?! Что за дурные манеры!» – «А, так, значит, возражать леди можно? Это не дурные манеры? Так вот у нас в провинции джентльмены воспитаны куда лучше!» – «Именно поэтому, наверное, их и считают неотесанной деревенщиной!» – насмешливо фыркнул он, очень довольный, что за ним осталось последнее слово. И тогда Каролина поняла, что для него это очень важно.
