— А Париж вам нравится? Уж в этой туристической Мекке вы точно были?
Генри кивнул. В Париже он бывал не раз. В мечтах…
— Вам понравился этот разрекламированный город?
— Да… Естественно…
— Увы, мне нет. — Лайза развернула белоснежную, накрахмаленную до хруста льняную салфетку и откинулась на высокую спинку стула. — Париж изменился. — Она положила салфетку на колени. Ей не хотелось, чтобы хоть капля упала на подол ее последнего приобретения от Живанши. — Нет того изящества в людях, что было прежде, — продолжила она и, подняв руку, указательным пальцем дотронулась до мочки уха, где подрагивала серьга: в обрамлении платины переливался гранями бриллиант не менее чем в карат. — Парижане превратились в толпу. Дешевая, безликая одежда из супермаркетов, на ногах — кроссовки. — Она состроила брезгливую гримаску. — Где та изысканность, о которой писал Мопассан? Да и кто нынче читает этого классика-эстета! В лучшем случае Бегбедера, тусовщика и эгоиста. Вы читали Бегбедера?
К ним бесшумно приблизился официант, вмиг наполненные бокалы избавили Генри от необходимости отвечать. Книг он не читал. Разве что листал глянцевые журналы да просматривал газеты с результатами лотерей и скачек.
Выпив вина, Генри несколько расслабился.
— Мисс Вольф, как я понял, вы любите лошадей? — перевел он разговор на ту сферу, которая ему была ближе.
— Раз мы уже выпили, может, нам стоит перейти на «ты»?
— О, я не против! — воскликнул он, протягивая руку к тарелке с тарталетками, начиненными икрой. — Какая чудная икра, Лайза. Давно такой не пробовал. Можно еще?
— Конечно, Генри, конечно. Я рада, что угодила тебе, — снисходительно произнесла Лайза, откидываясь на спинку стула. Она уже не сомневалась, что эту ночь проведет не одна.
Генри взял третью тарталетку, наполненную глянцевыми икринками. Они так чудно лопались во рту, оставляя солоноватый привкус.
— Все же хочу спросить, Лайза… — Он дотронулся до ее руки, чтобы придать разговору большую интимность. — Расскажи мне о своей лошадке. Ее зовут Пенелопа, так?
Лайза улыбнулась, давая понять, что чувствует себя польщенной его заинтересованностью.
— Правильно, Пенелопа. Как тебе такая кличка для лошади? Не претенциозно?
— Нормально. Если купишь себе жеребца, назови Одиссей, — сказал он, давая понять, что знаком с древнегреческой мифологией.
— Купить нового жеребца? Я подумаю. — Лайза кивнула, всем своим видом показывая, что удовлетворена ответом. — Я очень люблю лошадей. Моя Пенелопа — настоящая красавица чистых кровей.
Лайза продолжала говорить, но Генри едва слушал ее, поглощая изысканные блюда и запивая их холодным, чуть терпким калифорнийским вином.
— Ты не будешь против, если мы после обеда заглянем на ипподром?
Генри размышлял только секунду. Поиграть на скачках? Почему бы и нет? Раз ему перестало везти в бильярд, можно попробовать отыграться на скачках.
— С тобой я готов куда угодно, хоть на ипподром, хоть на край света. — Он выудил из своего арсенала самую обаятельную улыбку.
Лайза явно не из бедных. Если она ссудит его деньгами, он тоже поставит на какую-нибудь лошадку и обязательно выиграет. Он чувствует это. А уж если он будет иметь несколько тысяч в кармане, то постарается ублажить ее по полной программе. Генри окинул Лайзу оценивающим взглядом. Сухопара, как скаковая лошадь, лицо без единого пятнышка, гладкое. Настолько гладкое, что кажется неживым. Но если в темноте и после «Камю» или «Хеннеси»… Почему бы и нет?
После изысканного обеда они отправились на ипподром. В одном из забегов на последнем круге, когда фаворит вдруг споткнулся, а лошадь, которая шла на полкорпуса сзади, встала на дыбы и сбросила жокея, Пенелопа, вырвавшись вперед, пришла к финишу первой. Лайза визжала и кричала, как стая диких обезьян, и по окончании забега тут же помчалась к кассе. Получив пачку купюр, не считая, она кинула их в свою сумочку из крокодиловой кожи и, схватив Генри за руку, потащила его к выходу.
— Я знала, что ты принесешь мне удачу, я знала, — повторяла она. — Как хорошо, что я тебя встретила, как замечательно! Не зря же есть примета, что новичкам везет.
Воспользовавшись моментом, он предложил заглянуть в бильярдный клуб, но к его сожалению Лайза наотрез отказалась и потащила его по магазинам. Она накупила себе кучу всяких безделушек — какие-то пудреницы, кремы, помады, шарфики, платочки. Закончили они шопинг в обувном бутике. Генри настоял, чтобы Лайза приобрела себе ярко-красные туфли на тонкой шпильке, втайне надеясь, что она купит ему светло-бежевые мокасины из замши, которые он долго вертел в руках, потом примерил и даже потоптался перед напольным зеркалом. Лайза купила себе красные туфли на шпильке, ему — пару носков.
Зато на ресторан Лайза не поскупилась. Ужин был не просто хорошим — шикарным! Сначала они ели устрицы, запивая шампанским, затем им подали блюдо из мяса кролика с артишоками, потом нечто, завернутое в банановые листья. Закончили они трапезу десертом из тонко нарезанных сыров, кофе и коньяка.
Отяжелевший от пищи и с затуманенными алкоголем мозгами Генри добросовестно ухаживал за Лайзой. В конце концов, как и было ею задумано с самого начала, Генри оказался в ее номере с персидским ковром во весь пол, диваном и креслами, обитыми гобеленом, с широченной кроватью под балдахином и кучей напольных ваз с живыми цветами. Ошарашенный богатством обстановки, Генри застыл на месте, затем растерянно подошел к Лайзе и осторожно поцеловал ее в губы.
Она ответила на его поцелуй с неожиданной страстью и сразу, как только он отстранился, чтобы прийти в себя, одним рывком скинула с себя платье, оставшись в бюстгальтере, трусиках, тонких чулках и туфлях.
Из невидимых динамиков зазвучала музыка. Генри упал в кресло, ему захотелось закрыть глаза ладонями, но он мужественно смотрел, как Лайза вихляла бедрами и, покачиваясь на тонких каблуках, имитировала соблазнительный танец. Генри был благодарен ей, что она не включила верхний свет, а неяркие лампы в нишах создавали столь необходимый ему полумрак.
Лайза приблизилась к нему, взяв за подбородок, поймала его взгляд. Темный кратер ее зрачка заставил Генри опустить глаза и обратить внимание на ее ноги. Они были неплохой формы, стройные, можно сказать, худые, с еле заметным утолщением икр. Зато ярко-красные туфельки на острой высокой шпильке — просто высший класс!
Она выпустила из своих ладоней его лицо и, сделав шаг назад, закинула руки за спину. Одно движение — и ее груди, освобожденные из плена бюстгальтера, оказались прямо перед носом Генри: плотные, круглые, с большими коричневыми сосками. Ему ничего другого не оставалось, как прикоснуться губами к ее соску. Он был твердым, как детская пустышка. Отстранившись, он стал мять руками ее груди. Лайза застонала, и тут же ее кружевные трусики оказались отброшенными куда-то в сторону.
