сопротивляться в ту минуту, когда я добираюсь до ее трусиков.
Мокрые.
Промокшие.
Я не смог бы держаться от нее подальше, даже если бы попытался.
— Это для меня, Лола? — Спрашиваю я хрипло, сопротивляясь желанию сдвинуть ее трусики в сторону и погрузить в нее свой средний палец. — Такой подарок от моего ангела в черном, с серебром. Потому что это то, кто ты есть… Моя гребаная смерть.
Она снова стонет, беспомощно извиваясь от моих прикосновений.
— Я тоже тебя ненавижу, — говорю я с тихим смешком. — Знаешь, я бы трахнул тебя прямо здесь, в этом переулке, если бы думал, что это ослабит эти оковы между нами. Я наклоняюсь ближе. Цитрус… Мой рай и мой ад. — Оказывается, они нерушимы, но я думаю, ты это уже знаешь.
Взглянув вниз, я сдерживаю стон, когда вижу, как безупречно мы подходим друг другу.
Ее задница.
Мой член.
Ее киска.
Мои пальцы.
Я не буду удовлетворен, пока каждая частичка ее тела не подчинится мне. Требуя меня.
Может быть, пришло время оставить на ее теле память иного рода — напоминание о том, насколько жестока и прекрасна наша связь.
Убирая руку с ее киски, я тянусь к пистолету, заткнутому сзади за пояс моих джинсов Levis, и начинаю новый путь вверх по внутренней стороне ее бедер, меняя теплую кожу на холодную сталь.
Стоны переходят в приглушенные крики.
— Ты держишь меня в тюремной камере ради себя, Лола, — обвиняю я, раздвигая ее ноги. — С ржавыми решетками на окнах и сломанным замком. В наказание я собираюсь стереть границы между страхом и похотью. Первый раз, когда ты кончишь для меня, будет от сладчайшего акта насилия.
Приглушенные крики переходят во всхлипы, когда я провожу дулом по ее клитору.
Я делаю это снова и снова, отбивая ритм, от которого она хнычет, а я пульсирую под молнией своих джинсов, истекая предварительной спермой.
Мои губы кривятся, когда она ударяет ладонями по стене и еще больше раздвигает ноги для меня. Это полномасштабная улыбка, когда она начинает водить вверх-вниз по стволу моего пистолета, ища облегчения от чего-то такого же грязного, как и я.
Я нажимаю сильнее.
Я тру быстрее.
Мои мысли ненадолго возвращаются на несколько часов назад в ее ванную, когда я был так же неумолим к самому себе.
Я нажимаю на спусковой крючок, чтобы наполнить момент еще большей опасностью. Она вздрагивает, но не останавливается. Она не может остановиться. Мы больше не просто пересекаем границы. Мы, блядь, стираем их. Нормальности для нас не существует. Когда ты рождаешься в обстановке угрозы насилия, это искажает все.
Убирая руку с ее рта, я зажимаю пальцы между ее зубами, желая ощутить силу ее оргазма, когда пряди черного шелка хлещут меня по лицу, и сам почти кончаю, когда она с очередным криком сильно кусает меня, пронзая кожу.
После этого мы падаем вперед, оба тяжело дыша.
— Скоро, — выдыхаю я, убирая пистолет у нее между бедер. Презирая это. Завидуя этому. — Скоро каждая частичка тебя будет моей, Лола.
— Скоро, — шепчет она в знак согласия, плотно прижимаясь щекой к кирпичной кладке, — так же взвинчена этим, как и я.
В любом случае, я не оставляю ей выбора.
Она остается неподвижной там, где стоит, когда я отступаю в тень, думая о том, как потрясающе она выглядит вот так, вся разрушенная.
Она ждет, пока не решит, что я ушел, но я никогда не оставлю ее одну, пока она уязвима. Вместо этого я невидимо наблюдаю, как она отрывается от стены. Ее шаги нетверды, когда она направляется к двери.
Миссия выполнена.
Теперь она не будет думать ни о чем другом до нашей следующей встречи.
И с ней всегда будет следующий раз.
Глава двенадцатая
Лола
У моей матери есть поговорка…
Погоня за бабочками приводит вас только к повторяющимся кругам. Представьте, что их не существует, и они вспорхнут обратно в вашу ладонь.
В десять лет я приняла эти слова за чистую монету. Я часами сидела, скрестив ноги, на ярко-зеленых лужайках нашего поместья, широко раскинув руки ладонями вверх.
Ожидание.
Бабочка никогда не садилась мне на руку. Они всегда носились вокруг меня, достаточно близко, чтобы любоваться, но вне пределов досягаемости.
Теперь я понимаю — как и большинство вещей в моей семье — что это было метафорическое предупреждение.
Бабочки совсем как мальчики. Гоняйся за ними, и они улетают. Оставь их в покое, и они придут к тебе.
Ценный урок, который я хотела бы запомнить несколько дней назад. Четыре, если быть точной.
Прошло целых девяносто шесть часов с тех пор, как я видела Сэма и ничего о нем не слышала.
После нашей встречи в переулке он просто исчез — как будто успешное сломление меня означало, что больше не в какие игры играть.
Он выиграл. Я проиграла. Конец истории.
Только это было не так — по крайней мере, для меня.
Последнее слово всегда за мной, но он лишил меня дара речи, а сам ускакал прочь, как какой-нибудь темный рыцарь. Итак, вместо того чтобы притворяться, что его не существует, что я сделала?
Я гналась за бабочкой.
Я стала сталкером. Проезжала мимо его квартиры в любое время ночи, просто чтобы мельком увидеть его. Случайно поинтересовалась его местонахождением в кампусе. И постыдно стояла в переулке перед Лисьей норой, ожидая, когда он снова появится.
Я описала столько кругов, что у меня закружилась голова.
После четырех дней молчания я решила, что пришло время проверить материнский совет Иден Лачи Карреры.
Вот так я и оказалась здесь, в захудалом баре колледжа, за тарелкой начос с каким-то парнем из студенческого братства, который мне даже не нравится.
Полагаю, Алекс, как его там, достаточно мил — дешев, как черт, но мил. Однако меня это не интересует. Даже эти типично американские ямочки на щеках не могут отвлечь мое внимание от мужчины, которому принадлежат мои мысли.
Раньше я жаждала нормальной жизни — шаблонного, пресного существования. Благодаря Сэму и его грязному виду разврата, теперь я жажду восстания. Я жажду раздвинуть границы и испытать свои собственные возможности. Я жду захода солнца, чтобы танцевать в темноте.
Его темноте.
Вздыхая, я бросаю недоеденную лепешку на тарелку и достаю из сумочки бутылку свежей воды. Отвинтив крышку, я медленно пью, чтобы не разговаривать со своим кавалером.
— Ты же знаешь, что у них здесь есть вода, верно?
Прижимая горлышко бутылки к нижней губе, я нерешительно улыбаюсь ему. — У
