подебоширить всласть.
Подумав об этом, Бентли схватил с туалетного столика письмо Гаса и бросил на едва тлевшие угли в камине, потом, плюхнувшись в свое любимое кресло и подперев руками голову, стал наблюдать, как края письма вспыхнули сначала желтым, затем красным пламенем, а потом огонь полностью его уничтожил.
* * *
Для Фредерики время превратилось в вереницу унылых, похожих друг на друга дней. Джонни уехал в Лондон, а она не могла выбросить из головы мысли о Бентли Ратледже. И даже когда наконец возвратилась Зоя, веселая, энергичная, переполненная впечатлениями от суровой красоты родового гнезда ее отца, Фредерика слушала ее рассказы без особого интереса. Не могла она также поведать ей о том, какую глупость совершила. Однажды утром, когда ей особенно захотелось дружеского участия, она проскользнула в комнату Зои и с горечью рассказала о предательстве Джонни, но только этим фактом и ограничилась. На что Зоя, этот маленький темноволосый эльф, лишь звонко расхохоталась и, пожав плечами, заявила, шлепая по комнате в домашних туфельках:
– Вот и прекрасно! Он тебя не стоит, Фредди. Ты раздавила каблучком его сердце, и я этому рада. А теперь мы с тобой отправимся в Лондон и возьмем его приступом!
– Брать Лондон приступом? – удивилась Фредерика и окинула внимательным взглядом подругу. – Мы скорее способны дать Лондону пищу для сплетен. Так и слышу шепот за нашими спинами: «Незаконнорожденные дебютантки!»
Зоя подняла голову от сундука, в который уже начала укладывать вещи, и заявила:
– Что касается меня, путь говорят, что хотят, без разницы. И потом, сплетни не всегда плохо: мы станем самыми популярными персонами в Лондоне, вот увидишь.
– В прошлом году этого почему-то не произошло, – возразила Фредди, нетерпеливо листая страницы журнала мод, который ей навязала Уинни.
Зоя опять рассмеялась и, засунув целую кучу чулок в угол сундука, заявила:
– Но в этом году декольте у тебя будет глубже и выезжать ты будешь вместе со мной. Раньше ты была такая красивая, такая добродетельная и такая недосягаемая. А кроме того, у тебя очень респектабельные родители: храбрый офицер, прекрасная вдова, печальная история чистой любви. – Зоя подняла подбородок, прижала ладонь ко лбу и театральным жестом промокнула глаза.
– К чему ты клонишь?
– Мои родители не были респектабельными: мать – безнравственная французская танцовщица, отец – распутник с отвратительной репутацией. Общество только и ждет какого-нибудь скандальчика. А я уж постараюсь не казаться недосягаемой. В моей компании и ты будешь выглядеть такой же, уж я об этом позабочусь. И тогда все головы будут поворачиваться нам вслед, а мы станем разбивать сердца и в конце концов найдем настоящую любовь!
В ответ Фредерика запустила в Зою модным журналом:
– Заткнись!
Но подруга поймала журнал и принялась танцевать с ним вокруг кровати, напевая:
– В апреле дожди, в мае цветы! Еще до дня Всех Святых выйдешь замуж ты!
Фредерика заткнула уши, чтобы не слышать ее. Теперь-то она знала, что ей никогда не выйти замуж. И не будут ей вслед поворачивать головы, и не будет она разбивать сердца. Свою чистую любовь она тоже не хотела найти, потому что это принесло бы только боль. Устав от пения и танцев Зои, она села в постели, но как только спустила с кровати ноги, комната покачнулась и закружилась у нее перед глазами и мир потемнел.
Очнувшись, Фредерика не сразу поняла, что смотрит в потолок, а над ней, стоя на коленях, склонилась Зоя.
– Фредди! – воскликнула подруга, прикоснувшись прохладной рукой к ее лбу. – Как ты меня напугала! Что это с тобой?
Фредерика почувствовала, что лицо ее покрыто капельками пота, в ушах звон, сердце колотится как бешеное.
Стоило чуть приподняться на локте, содержимое желудка хлынуло к горлу, и ее чуть не вырвало. Вытаращив глаза, она зажала рот руками, и неприятные ощущения постепенно прошли. То ли благодаря присущей женщинам интуиции, то ли из-за врожденной французской проницательности, но Зоя вдруг все поняла. Судорожно сглотнув, едва слышно она спросила:
– Ох, Фредди! А ты не?..
Фредерика, помедлив, ответила:
– Ах, Зоя! Мне так страшно.
– Силы небесные! Папа задушит Джонни, а тебя посадит под замок до конца жизни.
– Ах, Зоя! – воскликнула Фредерика, и одинокая горючая слезинка выкатилась из ее глаз. – Только никому не говори, умоляю!
Зоя побледнела и присела на корточки:
– Фредди, дорогая, но разумно ли это?
Подруга покачала головой, цепляясь волосами за Зоин ковер. Приступ тошноты случился у нее не впервые, и она теперь тоже знала, о чем это говорит.
– Подожду еще несколько дней, чтобы быть абсолютно уверенной, а потом расскажу кузине Эви. Клянусь.
– Ладно, – неохотно согласилась Зоя. – Но Джонни тебе лучше написать прямо сейчас.
– Ах, Зоя, – печально прошептала Фредерика, – давай уж я расскажу тебе обо всем…
Глава 5
Страт-хаус, лондонская резиденция маркиза Раннока, был расположен не в самом городе, а в Ричмонде, фешенебельном пригороде Лондона. Жизнь Раннока была великолепным подтверждением старинной мудрости: «Будь осторожнее в своих желаниях: они могут сбыться», потому что, погрязнув в несчастьях, сотворенных собственными руками, маркиз некогда захотел иметь большую счастливую семью, которая услаждала бы его дни, и красавицу жену, которая услаждала бы ночи.
Так что исключительно по его собственной вине под крышей огромного и по-отцовски гостеприимного дома маркиза жили теперь с ним вместе его драгоценная дочь Зоя, горячо любимая жена Эви, двое их малышей, а также, когда переставал пользоваться благосклонностью очередной дамы, имеющий самую дурную репутацию, дядюшка маркиза сэр Хью. И это было население всего лишь второго этажа. Выше жил юный брат миледи, ныне граф Трент, сестра Николетта, находившаяся сейчас в Италии, и их кузина по отцовской линии Фредерика де Авийе, осиротевшая во время Наполеоновских войн. Над ними проживала приятельница и бывшая гувернантка леди Раннок – веселая вдова Уэйден, к которой иногда приезжали довольно привлекательные, но несколько беспутные сыновья Огастус и Теодор, которых тоже называли кузенами, хотя это и неверно. Возглавлял все это хозяйство, состоящее из ближайших родственников, почти родственников и совсем не родственников, дворецкий милорда Маклауд, в чьем шотландском происхождении невозможно было усомниться. Его брови высокомерно поднимались при одном упоминании слова «пенсия», а о возрасте его никто, даже сам маркиз, не осмеливался осведомиться.
И вот в один прекрасный день в начале апреля, когда ничто не предвещало беды, леди Раннок решительно вошла в личную библиотеку своего мужа. Она крайне редко бывала в этой комнате, потому что, несмотря на несколько лет счастливой супружеской жизни, в помещении до сих пор сохранился холостяцкий дух. Тяжелые бархатные
