Маленькая грудь. Бледная кожа. Только под сердцем, в окружении старых синяков, было красное пятно размером с его кулак. Он ударил ее в солнечное сплетение. Неудивительно, что она не может дышать.
— Лежи спокойно. Я выбил из тебя дух. Вот и все. — Боже, кажется, его удар не был смертельным. Диафрагма твердая, как доска. Она боролась с собственными легкими. — Теперь легче. Тут полно воздуха. Твоя грудь сжата в том месте, куда я ударил. Через минуту все будет в порядке.- Он разминал ладонью зажатые мышцы, говоря им, чтобы они вернулись к работе. — Уже становится лучше.
Она вдохнула. Закашлялась.
— Я тебя понимаю. Теперь не усердствуй. — Он произносил бессмысленные слова, массируя каменную диафрагму. — Все хорошо. Спокойно. Послушная девочка. — Он как будто разговаривал с одной из нервных кобыл своею брата. Но это действовало. Она глотнула воздуха и задержала его. Потом выдохнула. — Так-то лучше. Правильно. — Она крепко вцепилась в его руку. Он чувствовал, как ей нужна уверенность в его голосе. — Скоро ты полностью оправишься.
Если он не сломал одно из этих ребер. Если не повредил что-нибудь внутри, где этого не видно. Пока он давил ей руками на живот, она ни разу не поморщилась. Хороший знак. Он снова и снова гладил пострадавшую диафрагму, затем плоскую часть между бедрами, ощущая под ладонью твердые мышцы. Она лежала с закрытыми глазами, дергаясь при каждом третьем вдохе.
Он продолжал гладить ее живот, и она постепенно расслаблялась. У нее была атласная кожа и ни унции жира под ней, волосы между ногами были цвета эбенового дерева и курчавые, пышные. И выглядели мягкими.
— Нет! Отпустите меня.
Она резко отпрянула и бросилась к дальней стороне кровати, повернувшись к нему спиной. Это хорошо. Со сломанными ребрами она бы не свернулась в кренделек.
— Видишь, ты оправилась.
Она смотрела в стену, глубоко дыша.
— Полагаю, нас больше не объединяет темнота, в которой все можно списать на слабость.
Никакого ответа.
Да, в последнее время ей жилось нелегко. На теле — с десяток синяков, целая коллекция в различной стадии заживания. Но тело у нее действительно было красивым. Не пышное, но вполне сформировавшееся. Если б на фабрике Дрездена делали обнаженные фарфоровые статуэтки, они бы искали такую модель, как она. А французам досталась эта красота всего лишь для того, чтобы они могли сделать из нее шпионку.
Гаррота, которую она использовала, лежала на краю постели, нелепо красная. Страшное оружие было частью ее ночной сорочки, которую он сам распорядился отнести ей в комнату. Глупо с его стороны.
Шнурок из крученого шелка, неразрывный. Изящное и смертельное оружие. Если б она хотела его убить, он был бы мертв.
«Одна из нас, — сказал о ней Дойл. — Одна из лучших».
А сейчас она лежала перед Греем обнаженной, избитой, настолько слабой, что не могла даже откинуть волосы с лица. Все, что от него требовалось, — это поймать ее, голодную, измученную, бегущую от каждого полицейского агента во Франции. И ударить ее в солнечное сплетение. И чувствовать себя обученным убийцей, могучим и увесистым, тяжелее ее на девяносто восемь фунтов. Действительно просто.
А она бросилась на него со шнурком от ночной сорочки.
Остается себя поздравить, Роберт! Обезврежен еще один французский агент. Отличная работа.
Стеганые одеяла упали во время их маленькой ссоры на пол. Грей поднял одно и укрыл ее. После этого она признала его существование, натянула одеяло до подбородка и завернулась в него.
— Вы не пострадали?
Он мог ожидать чего угодно, только не этого.
— Не пострадал?
— От гарроты. Ею опасно пользоваться. Я боялась убить вас. Но у меня не было выбора, и я рискнула.
Какая-то безрассудная логика. Он сел на кровать и сунул руку под одеяло, чтобы нащупать ее плечо. Она не прореагировала. Могла не заметить.
— Ты рискнула?
— Когда не вышло с подсвечником, осталась только гаррота. Я была почти уверена, что не убью вас, но тут всегда есть большая доля риска.
Спокойный тон был очередной ложью. Он знал это, даже не видя ее лица. По мелкой дрожи, говорившей о страхе, истощении, нечувствительности. Шок. Он видел это у людей после сражения, у заключенных при допросах. Надави на человека посильнее, и он становится бесстрастным, почти неосторожным. Анник дошла до такого состояния.
— Доля риска, — сказал он.
— У меня нет опыта. Я лишь однажды испробовала гарроту на Рене, когда он учил меня в кухне Франсуазы. Но он так ужасно не боролся со мной, как вы. Полагаю, из-за хорошего фарфора. Ей бы не понравилось, если б мы разбили ее посуду. — Она вытащила руку из-под одеяла и потерла лицо. — Рене думал, что я могу стать опасной, потому что была маленькой. Он научил меня другим смертельным приемам, но я ими ни разу не пользовалась. — Она вздохнула. — Не следовало пробовать гарроту. Я оказалась неловкой, только разозлила вас и причинила боль.
Ну, с гарротой у нее все в порядке. Она потеряла самообладание, потому что не хотела его убивать.
— Я не пострадал.
— Наверняка пострадали, но как мужчина вы не желаете в этом признаться. Хотя очевидно, что я не сломала вам шею, чего так боялась. Скажу честно, я бы не стала жалеть, если б даже вы серьезно пострадали, вам не следовало так со мной обращаться. Низко заманивать женщин в ловушку, похищать их, везти через всю Францию и заставлять их носить вульгарные ночные сорочки только потому, что вы им не верите.
— Такова наша профессия.
— Мне время от времени об этом напоминают. — Анник пожала плечами. — Вам незачем держать меня. Уверяю вас, я совершенно подавлена.
— Да, покорны, как овца. — Грей чувствовал напряжение под рукой, лежавшей на ее ключице. И оно его очень интересовало, ее тело выдавало ему секреты.
— Вы скептик. Конечно, это ваша профессия. И все же печально, что вы не можете доверять простому объяснению, какое предлагаю вам я.
— Простому?
Не было конца лабиринту в душе Анник Вильерс. Но он разберется в ней, дайте время. Он уже разгадал одну из загадок ее лжи. Он был почти уверен… Ведя пальцем по ее плечу, он чувствовал испуганную настороженность, как будто гладил новорожденного жеребенка, который еще не знал человеческого прикосновения.
Как он сумеет убедить себя, что эта женщина не захватана мужскими руками? Эйдриан сказал, что она не проститутка, а Эйдриан никогда не ошибался насчет женщин.
Сколько у нее было мужчин? Наверняка не много. Учителя не готовили ее к подобным ситуациям хотя бы для того, чтобы она могла убедительнее играть роль мальчика. Их ошибка. Это сделало Анник уязвимой. Болезненно уязвимой от незнания. Он использует это против нее, рано или поздно.
