заграждения, иногда расплачиваясь за них своей жизнью, падая от метких выстрелов немецких снайперов.
Калмыков и на этом участке со своими разведчиками часто ходил в разведку. В первый раз они привели трех немцев баз оружия, во второй раз — принесли три винтовки и три шинели, в третий раз — принесли два ящика ручных гранат.
Эта тройка причинила много неприятностей и мучений солдатам первой роты. Однажды ночью впереди первой линии в секретном посту дежурил снайпер Карпачов из снайперного отделения, которым командовал, помилованный без его просьбы и снова произведенный в унтер-офицеры, мой друг Макаров. Часа в два ночи старший команды разведчиков Котов, выйдя с соседнего от Карпачова поста за проволочное заграждение, стал продвигаться ползком вдоль фронта к Карпачову. Поровнявшись с постом, Котов залег в высокой траве среди проволоки, в пятнадцати шагах впереди Карпачова. Тот, услышав шорох, тихонько окликнул:
— Кто идет?
Ответа не последовало. Он окликнул второй раз и, взяв в руки ручную гранату, снял с детонатора предохранительный колпачок. Уловив знакомый звук снимаемого колпачка, Котов быстро ответил:
— Свой...
Котов первый начал пробираться через проволочное заграждение. Карпачов, узнав по голосу Котова, успокоился и, надев обратно колпачок на гранату, положил ее на прежнее место. Как только Котов оказался на посту, он сейчас же начал придираться к Карпачову, обвиняя его в намерении совершить убийство своего унтер-офицера. Карпачов, оправдываясь, говорил Котову, что трудно было разобрать, кто ползет: свой или немец, а для того чтобы не быть захваченным врасплох, он и приготовил боевую гранату, сняв с нее предохранитель.
— Я вас, господин взводный, спросил два раза, тогда как полагается спросить только один раз и, если нет ответа, открывать огонь.
Карпачов был прав, но Котов стоял на своем, он ругал Карпачова за незнание службы, за несоблюдение правил в секретных постах, за распущенность его и за одно всех солдат снайперного отделения Макарова. Обругав Карпачова, Котов ушел с поста и сейчас же направился в землянку ротного командира, где и рассказал о том, как Карпачов хотел его убить. Зная, что идет свой, он все-таки держал в руках боевую гранату со снятым предохранителем. Кроме того, Котов говорил, что когда стоят на постах солдаты из отделения Макарова, то всегда бывает какой-либо беспорядок; дескать, Макаров так распустил свое отделение, что его солдаты никого не хотят признавать и никому, кроме него, не хотят подчиниться. Все отделение очень скандальное, солдаты любят рассуждать, к начальству относятся недоброжелательно и часто говорят о том, зачем люди воюют и ради чьих интересов убивают друг друга.
Ротный в присутствии двух полуротных и подпрапорщика Кучеренко выслушал донесение Котова с большим вниманием и, поблагодарив его за службу, отпустил отдыхать.
После обеда ротный вызвал к себе Карпачова. Только что успел Карпачов перешагнуть порог землянки, командир набросился на него. Обложив солдата отборным матом, он начал бить его по лицу. От этих ударов Карпачов покачивался то в одну сторону, то в другую. Он стоял с вытянутыми руками по-швам, не защищаясь и не уклоняясь от ударов, лишь глаза его дико смотрели на ротного командира. Устав бить рукой, ротный взял палку и ударил ею по голове солдата.
Кончив бить Карпачова, ротный крикнул:
— Убирайся, сволочь!.. Доложи взводному командиру, чтобы он поставил тебя под винтовку с полной выкладкой на передней линии на двадцать четыре часа, по четыре часа ежедневно.
Карпачов, придя в себя, ответил:
— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — повернувшись, вышел из землянки. Со слезами на глазах он доложил взводному командиру о приказании ротного и сейчас же был поставлен с полной выкладкой под винтовку на боевой ступени окопа.
Голова Карпачова стала видна немцам и они при желании могли убить его первой пулей, но немцы не стреляли. Они закричали по-русски:
— Не бойся... Стрелять не будем, знаем, что наказан!
Подпрапорщик и Котов ежедневно ходили проверять, аккуратно ли Карпачова ставят под винтовку и стоит ли он положенное время полностью.
Кончив на шестой день стоять последние два часа, Карпачов вошел в свою землянку, ругаясь и плача. Он подошел к своему отделенному Макарову, которого уважал, и тихонько, чтобы никто не услышал, сквозь слезы проговорил:
— Господин отделенный, клянусь честью, что не я буду, если в первом же бою не убью этого гада и шпика Котова! Я тебе открываюсь чистосердечно, зная, что ты не выдашь!
Макаров посмотрел на Карпачова, но ничего не ответил. Он хорошо знал характер каждого солдата своего отделения и был уверен, что Карпачов задуманное приведет в исполнение при первом же удобном случае. В душе Макаров был вполне согласен с Карпачовым, что Котова за его пакости, которые он делал всей роте, давно бы нужно было убрать.
На следующий день Макаров дежурил на ротном участке. Эти дежурства продолжались ровно круглые сутки и несли его только унтер-офицеры. Дежурный по боевому ротному участку в течение суток не имел права спать или отдыхать, спускаться в землянку. Он должен все время находиться на передней линии, следить за неприятелем, проверять посты и в случае, если что-либо заметит, немедленно докладывать ротному командиру.
Во время дежурства Макарова ротный с подпрапорщиком часов в десять вечера зашли в землянку, в которой помещалось отделение Макарова. В землянке в это время не было ни одного унтер-офицера и ни одного ефрейтора. Они были на боевой линии. Солдаты резались в карты и все были застигнуты начальством врасплох. Началась кулачная расправа. После побоища ротный командир отобрал у солдат деньги и карты. В другие землянки ротный не пошел. Когда Макаров сменился на дежурстве, его вызвали к ротному командиру.
Войдя в землянку, Макаров, вытянувшись как полагается в струнку, взял под козырек и проговорил:
— Имею честь явиться, ваше высокоблагородие!
Ротный ходил по землянке и крутил большие пышные усы, которые он закладывал за уши.
Услышав голос Макарова, он остановился, смерил вошедшего с ног до головы сердитым взглядом. В пьяных его глазах блестели огоньки.
— Что, либеральная сволочь?.. Ты долго будешь разлагать свое отделение? — закричал ротный. — Ты хочешь, чтобы я тебя высек, а после войны отдал под суд? Ты не хочешь быть верным солдатом родины, честно защищать государя и отечество, а разводишь крамолу! Солдаты твоего отделения распустились и никого не признают, покушаются на убийство заслуженных унтер-офицеров!..
— Ваше высокоблагородие... — хотел что-то сказать Макаров.
— Молчать! — перебил его ротный. — Шкуру спущу на рукавицы! У тебя не отделение, а какая-то свора мерзавцев! До сих пор нет ни одного георгиевского кавалера!
— Зато у
