«Так называемая маффия»: как мафия обрела свое имя
На диалекте Палермо прилагательное mafioso когда-то имело значение «красивый, смелый, уверенный в себе». Всякий, кого так называли, обладал, как считалось, неким особым качеством, и это качество называлось mafia. Ближайший современный эквивалент – «крутизна»: мафиозо называли того, кто гордился собой.
Криминальный оттенок это слово начало приобретать благодаря чрезвычайно популярной пьесе, написанной на сицилийском диалекте, «I mafiusi di la Vicaria» («Мафиози из тюрьмы Викария»), впервые поставленной на сцене в 1863 году. Mafiusi – группа товарищей-заключенных, чьи обычаи выглядят сегодня весьма узнаваемо. У них есть босс и ритуал посвящения, а в пьесе многократно упоминаются «почтение» и «смирение». Персонажи употребляют слово pizzu для обозначения вымогательства, как и современные мафиози; на сицилийском диалекте это слово означает «клюв». Выплачивая pizzu, вы тем самым «смачиваете чей-то клюв». Это слово вошло в обиход из тюремного сленга почти наверняка благодаря упомянутой пьесе: словарь 1857 года толкует это слово исключительно как «клюв», зато словарь 1868 года знает уже и метафорическое значение.
То обстоятельство, что местом действия пьесы служила тюрьма Палермо, лишь подтверждает наше представление о тюрьме как о школе организованной преступности, ее мозговом центре, языковой лаборатории и центре связи. Один рецензент того времени охарактеризовал тюрьму как «своего рода правительство» для преступных элементов.
По своему сюжету пьеса представляет собой сентиментальную сказку о раскаявшихся преступниках. Нас она интересует как первое упоминание мафий в литературе – и как первая версия мифа о хорошей мафии, для которой честь – не пустой звук и которая защищает слабых. Главарь банды запрещает своим людям грабить беззащитных узников и молится на коленях о прощении после убийства человека, заговорившего с полицейским. В финале – абсолютно не имеющем отношения к реальности – капо покидает банду и присоединяется к группе взаимопомощи рабочих.
О двух авторах пьесы известно совсем немного: они принадлежали к труппе бродячих актеров. Сицилийская театральная легенда гласит, что они написали пьесу со слов некоего палермского трактирщика, связанного с организованной преступностью. Принято считать, что образ главаря банды списан с того самого трактирщика. Эту легенду невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, так что пьеса «I mafiusi di la Vicaria» по сей день остается весьма загадочным историческим свидетельством.
Слово mafiosi использовано в пьесе единожды, только в заголовке «I mafiusi di la Vicaria»; вполне вероятно, его вставили в последний момент, чтобы придать постановке местный колорит, которого вправе была ожидать публика. Слово же mafia не встречается в тексте вообще. Тем не менее исключительно благодаря успеху пьесы оба этих слова стали употреблять применительно к преступникам, которые действовали наподобие персонажей «I mafiusi». Со сцены эти слова в своем новом значении просочились на улицы.
Однако одной только пьесы было явно недостаточно, чтобы за мафией закрепилось это имя. Барон Турризи Колонна вне сомнения знал о существовании «I mafiusi», когда сочинял свой памфлет в 1864 году; сын и наследник короля Италии даже приезжал весной того года в Палермо на юбилейный спектакль. Но Турризи Колонна в своей книге рассуждал исключительно о «секте» и нигде не упомянул ни о мафии, ни о мафиози. Преступники, с которыми барон был знаком, не называли себя мафиози.
Слово «мафия» получило широкое распространение и превратилось в своего рода ярлык, только когда им стали пользоваться итальянские власти. Хотя криминальный оттенок это слово приобрело уже в пьесе «I mafiusi», именно правительство превратило его в предмет общенациональной дискуссии.
Из описания того, как это произошло, можно без труда составить себе впечатление, сколь затруднительным и кровавым делом было управление Сицилией в ближайшие годы после знаменитой экспедиции Гарибальди. Многие сицилийцы считали, что, стремясь умиротворить и подчинить остров, итальянское правительство напрочь отказалось от декларируемых им либеральных принципов. В особенности критики действий правительства обращали внимание на два случая – «заговор ножей» и мучения Антонио Каппелло. Эти и подобные им случаи окончательно убедили островитян в том, что государство не заслуживает доверия, и заставили многих сицилийцев рассчитывать только на себя и не обращать внимания на чиновничьи причитания по поводу разгула мафии.
«Заговор ножей», как его окрестила пресса, был едва ли не самым загадочным преступлением в длинной истории злодеяний, вершившихся на улицах Палермо. Вечером 1 октября 1862 года на нескольких улицах одного палермского квартала из теней одновременно вынырнули головорезы и набросились с ножами на двенадцать случайных жертв, одна из которых впоследствии скончалась от полученных ранений. Полиции удалось задержать на месте преступления одного из нападавших; выяснилось, что при Бурбонах он служил полицейским осведомителем. Его показания позволили изобличить и арестовать одиннадцать подельников, которым, как было установлено, некто щедро заплатил за эту акцию.
Город оцепенел от ужаса. В начале 1863 года состоялся суд над бандитами, вызвавший громадный ажиотаж в обществе. На скамье подсудимых оказалась только дюжина исполнителей. Судья приговорил троих вожаков к смертной казни, остальным присудили по девять лет каторги.
Однако суд выказал удивительное безразличие к выявлению организаторов этого нападения на город. Один из бандитов назвал на допросе имя сицилийского аристократа Сант-Элиа, близкого к итальянской королевской семье; выходило, что за нападением стоит именно он, но его не сочли нужным даже допросить. Оппозиционные газеты пестрели насмешками: свидетельств, достаточных для того, чтобы осудить на смерть троих исполнителей, не хватило, чтобы начать хотя бы предварительное расследование относительно возможного соучастия в преступлении представителя нового итальянского истеблишмента. (Кстати сказать, позднее выяснилось, что Сант-Элиа также возглавлял масонскую ложу.)
В итоге атаки на город, наподобие той, что произошла 1 октября 1862 года, продолжились с пугающей регулярностью: видимо, тот, кто ими руководил, не сумел добиться желаемого. Наконец началось повторное расследование, и на сей раз главным подозреваемым был Сант-Элиа, дворец которого подвергли обыску. В ответ на это аристократы, что называется, сомкнули ряды, а король намеренно назначил Сант-Элиа своим представителем на праздновании Пасхи в Палермо. Расследование замедлилось, да и нападения к тому времени прекратились, поэтому следователи покинули Сицилию.
До сих пор остается загадкой, действительно ли Сант-Элиа стоял за этим заговором; впрочем, по совокупности свидетельств можно предположить, что он все-таки был ни при чем. Наверняка известно одно: заговор вызрел в высших сферах. То ли местные политики стремились таким образом вынудить национальное правительство передать в их руки больше власти, то ли правительство решило прибегнуть к тактике запугивания и террора, дабы вызвать панику, обвинить в преступлении оппозицию и расправиться с нею «под шумок». Впоследствии подобная практика получила в Италии название «стратегии напряженности».
Через год после первого нападения произошло событие, бросившее новую тень на власти. Политический климат на Сицилии в конце 1863 года был необыкновенно жарким даже по тогдашним сицилийским меркам, поскольку на острове проводились облавы на 26 000 дезертиров и уклонистов от призыва и повсюду свирепствовали наборщики. В конце октября оппозиционный журналист раскопал историю о некоем юноше, которого против его воли удерживали в военном госпитале Палермо. Этот юноша, по имени Антонио Каппелло, не вставал с постели, а на его теле журналист насчитал более 150 ожогов. Врачи утверждали, что ожоги- всего-навсего следы лечения; как ни поразительно, судебное расследование официально подтвердило их слова.
Истина же заключалась в том, что в госпиталь Каппелло поступил вполне здоровым. Три военных врача, все из Северной Италии, морили его голодом, били, прижигали ему спину раскаленными докрасна металлическими пуговицами. Цель была проста – заставить юношу признаться, что он дезертировал из армии.
В конце концов Каппелло сумел убедить врачей, что является глухонемым от рождения, а вовсе не симулирует заболевание, чтобы уклониться от призыва. Он был выпущен из госпиталя 1 января 1864 года; фотографии испещренной ожогами спины Каппелло передавались из рук в руки на улицах Палермо, их сопровождал текст, написанный оппозиционным журналистом и обвинявшим правительство в варварстве. Три недели спустя по представлению министра обороны тюремный доктор был награжден крестом святых Мориса и Лазаря и получил свою награду из рук короля. В конце марта было объявлено, что врачи из военного госпиталя не понесут наказания.
