когда Троцкий отдыхал после сиесты, я был в своей комнате. Это было время дня, когда Наталья часто приходила ко мне в комнату, чтобы поговорить о мелких проблемах в домашнем хозяйстве или просмотреть счета. Когда она вошла в комнату в этот день, она была очень взволнована. По ее щекам потекли слезы. Она закричала: “Ван, Ван, знаешь, что он мне сказал? ‘Ты с моими врагами!” — И она повторила фразу по-русски, используя собственные слова Троцкого. Он сказал не “противники”, а “враги». ”А его враги в это время, начав с Жанны и Раймона Молинье, пошли гораздо дальше. Это предложение, конечно, можно было бы истолковать так: “Вы ведете себя так, как если бы были на стороне моих врагов” или “Вы играете на руку моим врагам”. Но суровый факт остается фактом: через шесть недель после смерти Левы, когда Наталья все еще была подавлена горем, Троцкий разговаривал с ней в самых резких и жестоких выражениях, какие только были возможны.
* * *
Примерно в то же время мы узнали, что Андре Бретон приезжает в Мексику для проведения нескольких конференций по поручению МИД Франции. Троцкий попросил меня достать ему несколько книг Бретона, ни одну из которых он никогда не читал. Поскольку времени было мало, я решил написать в Нью-Йорк, а не в Париж. 9 апреля я отправил Гарольду Айзексу письмо с просьбой прислать нам все книги Бретона, которые он сможет найти в городе. В конце апреля прибыли «Манифест сюрреализма», «Надя», «Сообщающиеся сосуды» и еще одна или две. Я вырезал страницы из тех, которые были новыми, и принес книги Троцкому. Он сложил их стопкой в дальнем углу своего стола, где они пролежали несколько недель. У меня сложилось впечатление, что он пролистал их, но, конечно, не прочитал от начала до конца.
Как только Бретон и его жена Жаклин прибыли в Мехико, во второй половине апреля, я поехал навестить их в городе. Мы пообедали в типичном мексиканском ресторане. Бретон, казалось, был в восторге от пребывания в Мексике; для него все было чудом. Он был очень сердечен со мной. 29 апреля 1938 года я написал Пьеру Навиллю: “Бретон был здесь несколько дней, полный восхищения страной, картинами Диего, всеми прекрасными вещами в этой стране. С другой стороны, он переходит с банкетов на официальные приемы, его окружает множество людей.” Несколько дней спустя я отправился за Бретоном и Жаклин из Мехико и привез их в Койоакан. На этой первой встрече с Троцким и Натальей речь шла о работе комиссии по расследованию московских процессов в Париже, об отношении Жида и Мальро к этим процессам, отношение Мальро. Они обменялись новостями, но серьезных тем не затрагивали.
Поездка Бретона в Мексику вызвала гневную реакцию со стороны сталинистов. Сам Бретон говорил об их злобных заговорах в речи от 11 ноября 1938 года после своего возвращения в Париж. Первая конференция Бретона в Мексике должна была состояться во Дворце изящных искусств. Троцкий был обеспокоен тем, что банда мексиканских сталинистов вполне может сорвать встречу. Он попросил меня организовать отдельные силы безопасности. Я пришел к соглашению с членами мексиканской троцкистской группы, что они разместятся в нескольких стратегических точках, не привлекая внимания. Ничего предосудительного не произошло. Но тот факт, что Троцкий, не колеблясь, обратился к членам политической группы, чтобы гарантировать безопасность литературной конференции Бретона, показывает, на мой взгляд, степень его доброй воли по отношению к Бретону.
Однажды днем, во время одной из наших экскурсий с Бретоном и Жаклин, мы остановились в маленьком городке, чтобы посетить церковь недалеко от Пуэблы. Ни Риверы, ни Фриды с нами не было. Внутри церкви было низко и темно. Слева стена и колонны были покрыты рисунками, характерными для Мексики. Это маленькие металлические пластинки, иногда сделанные из старых консервных банок, на которых популярные художники нарисовали драматические сцены, как правило, серьезных несчастных случаев, от фатальных последствий которых тот, кто предлагает картину, был спасен божественным провидением. Подношение вешается в знак благодарности. Поскольку эти подношения продолжают накапливаться, некоторым из них уже более восьмидесяти лет. Это, на мой взгляд, самая замечательная форма популярного искусства в Мексике. Бретон был преисполнен восхищения. Настолько переполненный, что он начал незаметно прятать под куртку эти пластинки, взяв с полдюжины. Он не испытывал угрызений совести, поскольку это была церковь, и, возможно, даже считал свой поступок законным выражением антиклерикализма.
Троцкий был в ярости, как я сразу понял по его лицу. Это был не его антиклерикализм. Более того, ситуация таила в себе опасность для него. В Мексике все церковное имущество принадлежит государству. Если бы местным властям стало известно о краже, это вызвало бы скандал, за который ухватились бы сталинисты, тогда так яростно стремившиеся скомпрометировать пребывание Троцкого в Мексике. Играя на мексиканском патриотизме, они могли бы обвинить Троцкого и его друзей в причинении ущерба мексиканскому историческому наследию. Последствия могли быть очень серьезными. Троцкий вышел из церкви, не сказав ни слова. Я должен признать, что в этом случае он проявил большое самообладание.
Вскоре после этого Троцкий начал настаивать на том, чтобы Бретон подготовил проект манифеста. Бретон, когда Троцкий дышал ему в затылок, чувствовал себя полностью парализованным, неспособным писать, что было вполне объяснимо. “У вас есть что мне показать?” — спрашивал Троцкий всякий раз, когда они встречались. По мере развития ситуации Троцкий взял на себя роль школьного учителя перед бретонцем, разыгрывающего упрямого ученика, который не выполнил домашнее задание. Хотя Бретон был сильно смущен, ситуация затянулась. Однажды в саду дома Диего Риверы он отвел меня в сторону и спросил: “Почему бы тебе не написать этот манифест?” Я отказался, не желая еще больше запутывать это дело.
В июне мы отправились в поездку в Гвадалахару. Диего Ривера уже был там, рисовал, и мы должны были присоединиться к нему. Мы ехали на двух машинах. В первой машине, которую вел, насколько я помню, Джо Хансен, были Троцкий и Наталья, сидевшие сзади, а рядом с водителем Бретон, которого Троцкий попросил поехать с ним, чтобы они могли поговорить. Я был во второй машине с Жаклин, кажется, Фридой, и американским или мексиканским водителем. Примерно через два часа езды, во время поездки, которая в то время занимала около восьми часов, первая машина остановилась. Мы тоже остановились, примерно в пятидесяти ярдах позади, и я подошел к первой машине, чтобы посмотреть, что происходит. Джо подошел ко мне со словами: “Старик зовет тебя”. Тем временем Бретон вышел из первой
