год торчит в своей усадьбе на реке Гудзон? Дорогая моя, ты там и трех месяцев не протянешь.
– А мне вовсе не скучно в деревне, – ответила я, немного обидевшись на ее тон. – После болезни как раз неплохо пожить в глуши.
– Я не про глушь говорю, – покачала головой она. – А про то, что у твоей госпожи за последние полгода сменились аж четыре горничные, и последняя – моя приятельница – сказала, что в доме невозможно долго находиться.
– И не сказала почему?
– Нет… ничего толком. Предупредила только: «Миссис Энси, если кто из ваших знакомых вздумает туда наняться, скажите, что не стоит и вещи распаковывать».
– А эта приятельница – молодая и хорошенькая? – спросила я, сразу подумав о мистере Бримптоне.
– Куда там! Таких, как она, мамаши обычно приставляют к сыновьям-студентам.
Я, конечно, напала на ту еще сплетницу, и все же по дороге домой ее слова не выходили у меня из головы; а приблизившись в сумерках к усадьбе, я и вовсе приуныла. Причина крылась в доме – теперь я знала это наверняка.
Спустившись к чаю, я услышала о прибытии мистера Бримптона и с первого взгляда поняла, что его приезд вызвал немалый переполох. Руки миссис Блиндер дрожали так, что она едва не расплескала чай, а мистер Вэйс цитировал пассажи, от которых волосы дыбом вставали. Никто не сказал мне ни слова, а когда я пошла к себе наверх, кухарка последовала за мной.
– О, дорогая моя, – начала она, беря мою руку, – как же хорошо, что ты к нам вернулась!
Меня это, понятное дело, обескуражило.
– Вы что, думали, я не вернусь?
– Ну нет, не то чтобы, просто я… – сбивчиво заговорила она. – Просто не хочу оставлять госпожу одну, даже на день. – Она крепко сжала мою руку. – О, мисс Хартли, – с чувством сказала она, – хорошо заботься о своей госпоже, как и подобает христианке.
С этими словами она поспешила прочь, оставив меня недоумевать.
Минуту спустя за мной пришла Агнес – позвать к миссис Бримптон. Услыхав еще из коридора голос хозяина, я сразу прошла в гардеробную, чтобы приготовить платье для ужина. Гардеробная занимала большую комнату с окном над портиком, выходящим в сад. За ней начинались апартаменты мистера Бримптона. Из-за приоткрытой двери спальни доносился его сердитый голос:
– Можно подумать, тебе кроме него больше не с кем общаться.
– Зимой тут никого не бывает, – тихо отвечала миссис Бримптон.
– У тебя есть я! – рявкнул он в ответ.
– Ты бываешь здесь так редко…
– И чья в том, по-твоему, вина? Ты превратила дом в фамильный склеп!
Тут я решила, что пора заявить о себе, и стала громко перебирать туалетные принадлежности; услышав шум, госпожа позвала меня в комнату.
Ужинали они, по обыкновению, вдвоем, и по тому, как вел себя мистер Вэйс, я заключила, что дело неладно. Он выдал настолько жуткую цитату из пророков, что кухарка наотрез отказалась спускаться одна в погреб, чтобы положить мясо в ящик со льдом. Я и сама порядком нервничала и, уложив госпожу спать, собиралась просить миссис Блиндер посидеть чуток за картами. Но та уже заперла свою дверь, и я поплелась к себе. Снова пошел дождь, и это «кап-кап-кап» изрядно било по мозгам. Я лежала без сна, прислушиваясь к стуку капель и думая о словах моей приятельницы в городе. Почему, интересно, так быстро сменялись горничные…
Едва я заснула, как меня разбудил резкий звон. Колокольчик! Я села, испугавшись непривычного звука, который, казалось, продолжал звенеть в темноте. Руки тряслись, я никак не могла нащупать спички. Наконец я зажгла свечу и вылезла из постели. Засомневавшись, не приснилось ли мне, я взглянула на колокольчик – язычок все еще подрагивал.
Я начала спешно натягивать на себя одежду и вдруг услышала новый звук. На этот раз кто-то открыл и закрыл дверь напротив моей. Звук был настолько явственным и настолько пугающим, что я в ужасе замерла на месте. В проходе к главной лестнице послышались торопливые шаги. Их заглушал ковер на полу, но я была уверена, что они принадлежат женщине. У меня кровь застыла в жилах, и с минуту-другую я стояла не дыша и не смея пошевелиться.
– Элис Хартли, – опомнившись, сказала я себе, – кто-то вышел из комнаты напротив и прошел по коридору. Мысль не из приятных, но лучше пойти и все выяснить. Твоя госпожа только что позвонила в колокольчик, а стало быть, придется последовать за той, другой.
Так я и сделала. В жизни, думаю, я не ходила быстрее, и при этом мне казалось, что коридор никогда не кончится и я не дойду до комнаты миссис Бримптон. По пути я никого не встретила и ничего не слышала: было темно и тихо, как в могиле. У самой двери госпожи меня окутала такая глубокая тишина, что я решила: это сон, и со страху чуть не повернула назад. Но возвращаться было еще страшнее, и я постучала.
Ответа не последовало, я постучала опять, уже громче. К моему изумлению, дверь открыл мистер Бримптон. При виде меня он отпрянул, его лицо в бликах свечи выглядело красным и диким.
– Ты?! – проговорил он странным голосом. – Боже правый, сколько же вас тут?
У меня чуть земля не ушла из-под ног, но я решила, что он просто пьян, и ответила как могла спокойно:
– Можно войти, сэр? Меня вызвала миссис Бримптон.
– Да хоть все входите, черт с вами, – пробурчал он и, оттолкнув меня с дороги, побрел в свою спальню. Глядя ему вслед, я помню, удивилась, что он шел ровной походкой трезвого человека.
При виде меня госпожа слабо улыбнулась и жестом попросила дать ей капель. Потом она молча откинулась на подушки, дыхание участилось, глаза закрылись. Внезапно она вытянула вперед руку и едва слышно произнесла:
– Эмма?
– Это Хартли, мэм, – ответила я. – Вам что-нибудь нужно?
Миссис Бримптон открыла глаза и изумленно уставилась на меня.
– Я, должно быть, уснула… Можешь идти, Хартли, большое спасибо. Видишь, мне уже гораздо лучше, – добавила она и отвернулась.
III
Заснуть в ту ночь мне так и не удалось, поэтому я с благодарностью встретила рассвет.
Вскоре за мной пришла Агнес. Я поначалу испугалась, что миссис Бримптон опять плохо, потому что раньше девяти меня обычно не звали, однако обнаружила госпожу сидящей на постели – она выглядела бледной и осунувшейся, но вполне в себе.
– Хартли, будь добра, оденься и сходи поскорее в деревню. Мне срочно нужен один рецепт… – Она на секунду замялась и покраснела. – Надеюсь, ты вернешься до того, как встанет
