Раз я чуть было так и не сделала, да что-то в последнюю секунду удержало. То ли сострадание к госпоже, которая с каждым днем все больше во мне нуждалась, то ли нежелание искать новое место, то ли еще какие причины, которых я и назвать-то толком не смогла бы, – во всяком случае, я медлила, как заговоренная, страшась наступления каждой ночи, хотя и днем чувствовала себя не шибко лучше.
Прежде всего меня совсем не радовал вид миссис Бримптон. С той самой ночи ее, как и меня, будто подменили. Я думала, что с отъездом мистера Бримптона госпожа повеселеет, однако, хотя ей явно полегчало, духом она не воспряла и сил у ней не прибавилось. Она постоянно просила меня остаться. Даже Агнес однажды заметила, что после смерти Эммы Саксон хозяйка не проникалась так ни к одной служанке. Я питала к бедной леди самые теплые чувства, хотя помочь, увы, мало чем могла.
После отъезда мистера Бримптона к нам вновь стал заглядывать мистер Рэнфорд, хотя и не так часто, как прежде. Раз или два я встречала его в деревне – в нем будто бы тоже произошла какая-то перемена, которую я в итоге приписала собственному разыгравшемуся воображению.
Проходила неделя за неделей, мистер Бримптон меж тем отсутствовал уже с месяц. До нас долетали слухи, что он путешествует с приятелем по Вест-Индии – если верить мистеру Вэйсу, где-то очень далеко. А еще мистер Вэйс сказал, что, унесись ты голубем хоть на край земли, от Всевышнего не скроешься. На что Агнес ответила, мол, пока он держится подальше от дома, пусть Всевышний забавляется с ним на здоровье; тут все засмеялись, кроме миссис Блиндер, которая изобразила возмущение, а мистер Вэйс пригрозил, что нас всех сожрут медведи.
Помню, всех шибко обрадовало, что Вест-Индия далеко, и, несмотря на серьезный вид мистера Вэйса, ужин в тот день прошел очень весело. Не знаю, оттого ли, что я сама немного приободрилась, но миссис Бримптон вроде тоже и выглядела получше, и держалась пободрее. Утром отправилась на прогулку, а после обеда прилегла у себя, попросив почитать ей вслух. Я вышла от нее с легким сердцем и впервые за несколько недель миновала запертую дверь, не задумываясь. Сев за шитье, я взглянула в окно: в воздухе порхали снежинки. Смотреть на них было куда приятнее, чем на вечный дождь, и я представила себе, каким красивым станет сад под белым покрывалом. Снег будто бы обещал замести всю мрачность этого места и внутри, и снаружи.
Не успела я так подумать, как услыхала шаги и подняла глаза, думая, что это Агнес.
– Слышь, Агнес… – начала я, и слова застыли у меня на губах. В дверях стояла Эмма Саксон.
Не знаю, как долго она там стояла. Помню только, что я не могла ни пошевелиться, ни глаз отвести. После-то я ужас как перепугалась, а в тот миг испытала не страх, а какое-то другое чувство – глубокое и спокойное. Она неотрывно на меня смотрела, и в глазах ее была лишь немая мольба – мольба о помощи, хотя чем я могла ей помочь? Затем она развернулась и пошла прочь. На сей раз, гонимая желанием узнать, что ей нужно, я вскочила и выбежала из комнаты. Она уже дошла до конца коридора, как я думала, до комнаты госпожи, но вместо этого она толкнула дверь, ведущую на подсобную лестницу. Я спустилась за ней и пошла к черному ходу. Кухня и прихожая в этот час пустовали, слуги отдыхали, за исключением одного, возившегося в кладовой. У черного хода она на мгновение замерла, взглянула на меня через плечо, затем повернула ручку и вышла. Я заколебалась. Куда она меня ведет? Дверь бесшумно закрылась; тогда я открыла ее и выглянула наружу, отчасти надеясь, что видение исчезло. Увы – в нескольких ярдах передо мной маячила темная фигура, удалявшаяся по двору в сторону лесной тропинки. Тут решимость моя дала слабину, и я чуть было не повернула назад. И все же какая-то непреодолимая сила манила меня за собой, и, схватив старую шаль миссис Блиндер, я выбежала на улицу.
Эмма Саксон уже ступила на тропинку. Она шла довольно быстро, и я старалась не отставать. Вскоре мы вышли за ворота на большую дорогу. Здесь она устремилась по открытому полю наперерез к деревне. Земля покрылась снегом, и когда Эмма поднималась по склону холма, я заметила, что она не оставляет следов. Мое бедное сердце сжалось, колени подкосились. Почему-то на открытом пространстве стало страшнее, чем в доме. От одинокой фигуры веяло могильным холодом; казалось, во всем свете кроме нас двоих нет ни души и помощи ждать неоткуда.
Мне ужасно захотелось вернуться, но Эмма оглянулась, и я почувствовала себя так, будто меня тащат на привязи; после этого я шла послушно, как собачонка. Мы дошли до деревни, и она повела меня мимо церкви и кузницы к дому мистера Рэнфорда. Дом его стоял у самой дороги: ничем не примечательное старомодное здание с вымощенной тропинкой до парадной двери. Вокруг никого не было, и, свернув к дому, я увидела Эмму Саксон – под старым вязом у ворот. И тут я, к своему ужасу, поняла, что наше путешествие подошло к концу и она ждет от меня каких-то действий. По пути сюда я все недоумевала, что ей от меня нужно, и только когда увидела, что она остановилась у ворот мистера Рэнфорда, мое сознание начало проясняться. Я остановилась немного поодаль в снегу, сердце колотилось так, что я дышала с трудом, ноги примерзли к земле; а Эмма стояла под вязом и наблюдала.
Понятно, что привела она меня сюда неспроста. Мне надлежало что-то сказать или сделать, но что именно? Я никогда не желала зла ни госпоже, ни мистеру Рэнфорду, а теперь почти не сомневалась, что над обоими нависла какая-то страшная беда. Эмма знала, что за беда; она объяснила бы, если б могла; может, следовало ее спросить?
От одной мысли заговорить с ней я чуть в обморок не упала, однако, взяв себя в руки, приблизилась на несколько ярдов к вязу. В ту же секунду открылась парадная дверь и на крыльце появился мистер Рэнфорд. Он выглядел красивым и жизнерадостным, как утром госпожа, и вид его вернул меня к жизни.
– Эй, Хартли! – приветствовал он. – Ты что тут делаешь? Я заметил тебя из окна и вышел узнать, не приросла ли ты к снегу. – Он остановился и пристально взглянул на меня. – Куда ты
