Берзин, как впрочем, и я, днем с методичностью минера разгребал авгиевы конюшни НКВД, а ночами отчитывался перед Сталиным на кунцевской даче. Такой режим не мог не отразиться на нем.
— Проходите, Леонид Ильич, — глухо поздоровался он, отбрасывая в сторону очередную сводку. — Пейте чай, если найдете чистый стакан. Грязи здесь… на три трибунала хватит. И это мы только верхний слой копнули.
Повинуясь приглашающему жесту, я сел в глубокое кожаное кресло, в котором еще недавно вершил судьбы Генрих Григорьевич.
— Вы делаете важнейшую работу, Ян Карлович. Выжигаете заразу. Но я пришел поговорить о том, что будет дальше. О новом наркоме.
Берзин тяжело вздохнул и потер переносицу.
— Я слышал вчера, что вернее всего, им станет Ежов.
— Да. Ежов, — я подался вперед, понизив голос. — Ян Карлович, мы с вами реалисты. Вы знаете Николай Ивановича. И я знаю. Это человек с комплексом неполноценности, помноженным на садистские наклонности и абсолютную беспринципность. Если он сядет в это кресло, сразу начнет лепить заговоры там, где их нет, просто чтобы доказать свою преданность и полезность. Он зальет страну кровью. Мы получим террор, по сравнению с которым интриги Ягоды покажутся детской игрой.
Берзин долго смотрел на меня немигающим взглядом светлых, льдистых глаз.
— Согласен с вашей оценкой, — наконец произнес он. — Николай Иванович — истеричный и злобный функционер. Ему нельзя доверять даже управление ротой, не то что наркоматом. Но Хозяин видит в нем преданного пса.
— Значит, нужно сделать так, чтобы Хозяин побрезговал взять этого пса во двор, — жестко сказал я.
В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как за окном гудят автомобильные клаксоны.
— Что вы предлагаете? — тон Берзина стал настороженным.
— Сыграть на опережение. Пока он в Вене. Вы — глава военной разведки. У вас там есть резидентура. Нелегалы. Нам нужна провокация. Скомпрометировать его так, чтобы это легло на стол Сталину до того, как Ежов пересечет границу. Моральное разложение, контакты с иностранцами… что угодно. Он должен сломать шею до того, как доберется до этого кабинета.
Произнося эти слова, я видел, как меняется лицо Берзина. Усталость исчезла, уступив место ледяному отчуждению. Армейская кость. Старая гвардия.
Он медленно поднялся из-за стола, заложил руки за спину и подошел к окну.
— Вы понимаете, что вы мне сейчас предлагаете, товарищ Брежнев?
— Да. Спасти страну от маньяка.
— Нет. Вы предлагаете мне сфабриковать компромат на члена ЦК, — отчеканил Берзин, не оборачиваясь. — Устроить грязную ловушку для «своего». Использовать агентурную сеть не против врагов государства, не против шпионов, а для внутрипартийной грызни.
Он резко обернулся, и в его глазах горел гнев.
— Мы — солдаты революции, Леонид Ильич. А не наемные убийцы и не шантажисты. То, что вы просите — это методы Ягоды! Подставы, фальшивки, шантаж. Если мы начнем действовать его методами, то чем мы лучше него? Ради какой бы «высокой» цели это ни делалось, грязь остается грязью.
— Знаете, Ян Карлович, не надо равнять убийцу и хирурга, пусть у обоих в руках ножи. Иногда, чтобы вырезать гангрену, нужно испачкаться в крови, — попытался возразить я. — Белые перчатки здесь не помогут!
— Мой ответ — категорическое «нет», — отрезал Берзин тоном, не терпящим возражений. Он сел обратно за стол, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. — Я не стану в этом мараться. И вам, Леонид Ильич, советую быть осторожнее с такими идеями. Иначе мы и оглянуться не успеем, как сами превратимся в тех, кого сейчас расстреливаем.
Спорить было бесполезно. Берзин был человеком чести, прямым как клинок шашки. А шашкой не делают хирургических операций в гнойниках.
— Простите за беспокойство, Ян Карлович, — сухо бросил я и пошел к двери.
Выйдя в длинный коридор Лубянки, я почувствовал, как колотится сердце. Отказ Берзина не отменил угрозы, он лишь усложнил задачу. Рыцарь революции умыл руки. Что ж, его право.
Но если честный солдат отказался стрелять в спину маньяку, значит, мне нужен другой человек. Тот, кому нечего терять. Тот, для кого провокации, ложь и шантаж — это не грязь, а искусство и единственный способ выживания.
Я развернулся и решительно зашагал по коридору к кабинету Первого заместителя наркома. К Якову Сауловичу Агранову.
* * *
Кабинет Агранова разительно отличался от аскетичной кубатуры, в которой забаррикадировался Берзин. Здесь толстые ковры скрадывали любой звук, пахло дорогим табаком и тонким заграничным одеколоном. Первый заместитель наркома был интеллектуалом от сыска, эстетом, предпочитавшим изящные многоходовочки грубому рубилову.
Когда я вошел, Агранов просматривал какие-то бумаги. Он выглядел уставшим, но в каждом его движении сквозила уверенность человека, который только что сорвал банк. Яков Саулович сыграл ключевую роль в разгроме своего бывшего шефа Ягоды, и теперь, несомненно, мысленно уже примерял на свою шинель наркомовские ромбы.
— Проходите, Леонид Ильич, — он радушно указал на кресло. — Чай? Кофе? Рад вас видеть. Дело «Клубка» близится к логическому финалу.
Я сел, отклонив предложение выпить, и дождался, пока секретарь плотно закроет за собой тяжелую дубовую дверь.
— Яков Саулович, — начал я негромко. — Вы проделали колоссальную работу. Без вашей хватки следствие увязло бы в бумагах.
Агранов мягко улыбнулся и благосклонно склонил голову, принимая комплимент.
— Но я пришел поговорить о будущем ведомства, — продолжил я, внимательно глядя ему в глаза. — Я только что с дачи. Слушал разговоры в Политбюро. Судя по всему, Хозяин считает, что аппарату нужна совершенно новая кровь. Вашей кандидатуры на пост наркома там нет.
Агранов аккуратно, кончиками пальцев, положил карандаш на зеленое сукно стола. Его лицо осталось вежливой маской, но в уголках губ пролегла резкая, жесткая складка, а взгляд на мгновение застыл. Он был слишком умен, чтобы тратить время на обиды. Он мгновенно просчитывал последствия.
— Кому же они доверяют? — ровным, почти светским тоном поинтересовался он.
— Николаю Ивановичу Ежову. Именно его планируют поставить во главе НКВД, как только он вернется с лечения из Вены.
В кабинете повисла тишина. Только мерно тикали напольные часы в углу. Агранов смотрел на меня, и я видел, как в глубине его зрачков бъются панические мысли. Николай Ежов, параноидальный и мстительный карлик, ненавидит старую гвардию Ягоды. Если он сядет в кресло наркома, — первым делом зачистит весь руководящий состав. И Агранов, как самый умный и опасный из них, пойдет под расстрел первым.
Иллюзии Якова Сауловича рассыпались
