инцидент. Все останется в этом номере, если…
Ежов поднял на него воспаленные, полные животного ужаса и надежды глаза.
— Что… что вам нужно?
Человек в пальто достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист плотной бумаги с отпечатанным немецким текстом и изящную перьевую ручку. Положил их на столик, рядом с недопитым коньяком.
— Сущая формальность. Обязательство о негласном дружеском сотрудничестве. Просто ваша подпись, Николай Иванович.
Рука Ежова, когда он потянулся к ручке, дрожала так сильно, что перо царапнуло бумагу, оставив неровную кляксу. Но он подписал. Страх перед Хозяином был сильнее любой гордости.
Инспектор аккуратно забрал лист, кивнул своим людям, и они бесшумно растворились в коридоре, оставив Ежова одного в роскошном, ставшем вдруг таким тесным номере.
Несколько дней спустя. Москва. Кабинет Агранова.
Яков Саулович сидел за своим столом, всё так же идеально выбритый и невозмутимый. Когда я вошел, он молча, кончиками пальцев, пододвинул ко мне плотный конверт.
Открыв клапан, я вытащил содержимое. Несколько очень четких, профессиональных фотографий. Растерянное, полуголое, жалкое существо, в котором едва угадывался грозный партийный функционер. А следом — фотокопия бланка с размашистой, нервной подписью.
Что же. Агентура ИНО НКВД в Австрии сработала как часы. Капкан захлопнулся намертво.
— Все оказалось проще простого, — негромко заметил Агранов, закуривая папиросу. — Он сломался за три минуты.
С чувством несказанного облегчения и убрал документы обратно в конверт и заклеил его. Все. Копец котенку. Ну, то есть ежонку.
— Передайте это Поскребышеву, Яков Саулович. Лично в руки. И скажите, что это материалы перехвата иностранной почты. Хозяин должен увидеть это сегодня же вечером. До того, как поезд из Вены пересечет нашу границу. А я постараюсь быть в Кремле во время первого визита товарища Ежова к товарищу Сталину. Расскажу, как все прошло. В красках!
Глава 5
Результаты венской операции не заставили себя ждать. Когда курьер Агранова доставил плотный пакет с сургучными печатями, я немедленно поспешил в Кремль.
В кабинете Сталина пахло хорошим табаком и полированным деревом. За окнами серело московское небо, а здесь, в царстве зеленого сукна и массивных книжных шкафов, вершилась настоящая политика. Иосиф Виссарионович долго, в тягостном молчании разглядывал глянцевые фотографии растерянного, полуголого функционера. Затем перевел тяжелый взгляд на фотокопию расписки.
— По линии НКВД и со стороны разведки Коминтерна поступил вот такой вот сигнал. — пояснил я. — А поскольку Николай Иванович рассматривался на высший пост в органах безопасности, и я счел необходимым уведомить ЦК.
Изучая документы, Сталин хмурился все больше и больше.
— Помните, Иосиф Виссарионович, мою поездку в Чикаго? — продолжал я. — Американцы точно так же подослали ко мне в номер горничную-польку. И что я сделал? Я вышвырнул ее и в ту же ночь доложил руководству делегации о попытке шантажа. Это нормальная реакция большевика. А что сделал товарищ Ежов? Он сломался за три минуты и подписал согласие работать на иностранную разведку. Как такому человеку можно доверить Лубянку?
Сталин долго смотрел на ровные ряды энциклопедий за стеклом. Гнев в его глазах медленно сменился холодным, расчетливым прищуром.
— Хорошо, — наконец глухо произнес он. — Посмотрим, что он скажет сам. Завтра утром приходит его экспресс.
Ежова не стали брать на перроне Белорусского вокзала. Ему дали доехать до квартиры, принять ванну с дороги, переодеться в свежий френч, а к обеду вызвали в Кремль.
На следующий день я присутствовал при этом разговоре, безмолвной тенью сидя в углу кабинета. Николай Иванович вошел упругим, бодрым шагом. Всем своим видом он излучал неисчерпаемую энергию и готовность немедленно броситься в бой с врагами партии. Он четко отрапортовал о возвращении и о том, что готов приступить к работе.
— Хорошо выглядите, Николай Иванович, — мягко, с легким грузинским акцентом произнес Сталин, неспешно прохаживаясь вдоль длинного стола. — Отдохнули. Европа… Красиво там, наверное. Инцидентов не было? Австрийская полиция, разведка… не беспокоили нашего товарища?
Сталин дал ему шанс. Тот самый спасательный круг. Если бы Ежов сейчас побледнел, опустил голову и выпалил: «Товарищ Сталин, я виноват, я проявил слабость и попал в грязную ловушку Абвера, но я никого не предал и готов искупить кровью!», — всё пошло бы иначе. Сталин простил бы его. Ему нужны были верные, пусть и оступившиеся люди, обязанные ему всем.
Но Ежов был трусом. Он, видно, решил, что австрийцы сдержали слово, и скандал остался навсегда похоронен в венском отеле. Его бегающие глазки на мгновение замерли, кадык нервно дернулся, но голос он постарался сделать твердым: — Никак нет, товарищ Сталин. Всё прошло исключительно спокойно. Никаких провокаций. Враг не дремлет, но мы тоже бдительность не теряем!
Сталин остановился. Лицо его окаменело, превратившись в безжизненную маску. В этой тишине было слышно, как где-то далеко на улице гудят клаксоны автомашин. Затем произошло нечто неслыханное, невероятное. Быстро переложив дымящую трубку в левую руку, Иосиф Виссарионович молча подошел и, коротко замахнувшись, влепил Ежову оплеуху. Тщедушный Николай Иванович пошатнулся, голова его дернулась в сторону. В наступившем молчании Сталин порывисто прошел к столу, сгреб венские фотографии вместе с фотографией расписки и веером бросил их на зеленое сукно прямо перед Ежовым.
Николай Иванович опустил взгляд. И в этот момент его словно выключили из сети.
Психологические качели рухнули в пропасть с такой скоростью, что на это было жалко смотреть. Ноги Ежова подкосились. Он судорожно вцепился короткими пальцами в спинку стула, чтобы не упасть. От былой бравады «железного чекиста» не осталось и следа. Лицо пошло некрасивыми красными пятнами, нижняя губа мелко-мелко задрожала.
— Иосиф Виссарионович… — жалко прохрипел он. — Это… это ошибка… Я…
— Ошибка? — Сталин брезгливо ткнул мундштуком трубки в глянцевый снимок. — Вот это — ошибка?
Ежов вдруг всхлипнул. Из его глаз брызнули настоящие, неприкрытые слезы животной паники.
— Товарищ Сталин! Это провокация! Они угрожали! — он уже не говорил, он буквально лепетал, размазывая слезы по щекам. — Я думал их перехитрить! Подписал бумажку, чтобы вырваться, чтобы приехать и сразу доложить вам! Клянусь! Я верный ленинец, товарищ Сталин! Простите, Иосиф Виссарионович!
Это было отвратительное зрелище. Взрослый, наделенный огромной властью функционер скулил, как побитая собака, путаясь в собственной жалкой лжи. Сталин смотрел на него сверху вниз с таким уничтожающим презрением, словно перед ним на ковре извивался раздавленный червь.
— Трус, — тихо, но так, что слова ударили хлестче пощечины, произнес Вождь. — Двуличный, слабовольный трус. Пошел вон из моего
