Да и другим не позволяла.
— Не вместе, а в составе одной делегации. А вы…
— А мы в составе одной комнаты, — сказал майор. — В номере его нет, значит, не проспал.
— А где же он может быть?
— Петрович мужик правильный, не пропадёт, — заверил её майор. — Где бы он ни был.
* * *
— Я в южном полушарии, значит, солнце должно быть на севере, — сказал лейтенант, но из-за шума ветра не услышал собственного голоса.
«Я в южном полушарии, — тогда подумал он. — Значит, солнце должно быть на севере. Допустим, солнце было там. Значит там и север. А отель… допустим, на западе. Тогда надо идти, например, туда».
О. решительно повернулся «туда», и тут солнце, словно приветствуя это решение, выглянуло из-за туч, снежная пелена развеялась, ветер стих, и лейтенант услышал далеко позади приглушённое расстоянием «Ах-ах-ах».
«Надо к пингвинам идти, — решил он. — Пингвины, они… как дельфины, в беде не бросят».
О. повернулся на крики и в десяти шагах от себя увидел стеклянные двери отеля, а за ними — чёрно-белых негодяев, оживлённо обсуждающих манёвры лейтенанта.
— Ах-ха-ха-ха! — приглушённо донеслось до О. из-за стекла.
* * *
В зал гуськом вошли два десятка эсперантистов. Они заполнили похожее на оркестровую яму углубление перед президиумом и затаились в ожидании слов не на их языке. Глаза эсперантистов светились нехорошим блеском лингвистического фанатизма.
— Никак не пойму, зачем на конференции понадобился эсперанто, — сказала Мари.
— Из-за Франции, — сказал Образцов. — Шастель потребовал.
— А он что, английского языка не знает?
— Знает, конечно. Его все знают. А вот французский язык — никто. Вот им и обидно.
— Ну пусть бы тогда на конференции был французский.
— Французский?! Кто ж на это пойдёт? Да у них слово из двух звуков пишется двадцатью буквами! — майор нахмурился. — Хм. Буквы есть, а произносить их нельзя… Подозрительно. Я вообще этим французам не доверяю.
— Почему?
— А у кого кошмары среди бела дня по крышам сидят?
— Горгульи?
— Средь бела дня на глазах у всех, и хоть бы кто что, а это… — Образцов понизил голос, — коррупцией попахивает.
— Ну, может, они как-нибудь договорились…
— Вот именно, — мрачно сказал майор. — Договорились.
* * *
— Иди-иди! — прикрикнул лейтенант. — Тебе здесь не место. Тебе место там, с твоими братьями… Да не с теми, что здесь, а с теми, что там!
В холле отеля шли боевые действия по выдворению пингвинов на историческую родину. Гордые, хотя и нелетающие птицы встретили подоспевший персонал возмущённым ором, заглушающим даже возмущённый ор персонала. Но одержать победу в схватке с бригадой матёрых уборщиц, усиленной оскорблённым в лучших чувствах лейтенантом, конечно, не могли.
Вытолкав очередного пернатого нелегала, О. повернулся и опешил. Прямо на него надвигалась крупная уборщица-аргентинка со шваброй наперевес.
— Я свой, — испуганно сказал О.
— Ага! — крякнули за спиной.
Лейтенант сделал шаг влево. Позади синхронно шлёпнули. Уборщица перевела швабру влево.
Лейтенант шагнул вправо. Раздался двойной шлепок.
Лейтенант оглянулся. Две круглые головы воззрились на него четырьмя круглыми глазами.
Лейтенант посмотрел вперёд. Две уборщицы.
Оглянулся. Три пингвина.
Посмотрел вперёд. Две уборщицы и портье с пальмой из кадки. Остальной персонал с хозяйственным инвентарём наизготовку выстраивался по бокам.
Позади слаженно крякнули в десяток пингвиньих глоток.
Перед затуманивающимся взглядом О. возникли древние Фермопилы. С одной стороны триста мужественных спартанцев, с другой — миллион свирепых персов.
А между ними он, лейтенант О.
Где-то наверху какой-то ангел вспомнил про лейтенанта и из закреплённых у потолка динамиков раздался добрый мужской голос:
— Просим уважаемых участников конференции пройти на пленарное заседание… Чёрт! Простите…
Голос перешел на эсперанто, но это было уже неважно. О. расправил плечи, выдохнул и улыбнулся.
— Это меня, — сообщил он через плечо пингвинам.
– ¡No pasaran![5] — пожелал он защитникам отеля.
Стараясь не делать лишних движений, лейтенант пробрался сквозь лес щёток, швабр и ёршиков, завернул за угол и бросился в конференц-зал.
Потом в номер — забрать текст доклада.
Потом снова в конференц-зал.
Потом снова в номер — раздеться…
В зал О. вошёл одновременно со словами председателя:
— …слово предоставляется лейтенанту О.!
Бодрым шагом, как будто он специально ждал за дверью, когда позовут, лейтенант направился к трибуне.
— Уважаемые коллеги, — затараторил он в микрофон безо всякой интонации. — За отчётный период нашим управлением проделана недюжинная работа по искоренению…
Тут О. почувствовал, что сзади к нему кто-то подкрадывается.
«Пингвины!» — в ужасе подумал он, но, к счастью, это оказался человек — адъютант Шастеля.
— Вы не могли бы читать помедленнее, — ласково прошептал адъютант в ухо докладчику.
— Хорошо, — прошептал О., не оборачиваясь. — А зачем?
— Видите ли, переводчикам сначала нужно перевести вас на эсперанто, а уж потом — на какой-нибудь… английский, например.
— Я могу читать сразу на каком-нибудь английском, — предложил лейтенант.
— Не надо, — вежливо, но твёрдо сказали за ухом, — читайте на своём родном. Но помедленнее.
О. стал читать помедленнее и немедленно узнал, что медленное чтение без интонаций звучит просто кошмарно. В лучшем случае лейтенант принимался завывать. В худшем — убаюкивал сам себя. На третьей минуте он нашел выход: читал быстро, но делал между предложениями длинные паузы. В паузах О. осматривал зал в поисках Мари.
Народу на пленарное заседание собралось не то чтобы много, но достаточно, чтобы лейтенант не чувствовал себя обиженным. Самое главное — никто не уходил, наоборот, кое-кто даже подтягивался. Опоздавшие, пригнувшись, занимали места и принимались старательно изображать внимательных слушателей.
«Хорошо выступать первым!» — подумал О., перевернул очередную страницу доклада… и перестал так думать. Уж лучше был он выступал последним перед слушателями, потянувшимися на обед. В идеале — перед пустым залом.
Потому что доклад родного управления внезапно завершился. Сразу за страницей со словами: «В заключение приведу несколько цифр, наглядно показывающих…» шла страница с анкетой постояльца отеля, которую О. в спешке схватил вместо финала доклада.
«Быстро бежать в номер за страницей… — подумал О., — нельзя. Надо придумать несколько цифр самому. Например, 50. Или 45. Или вот 33, чем плохая цифра? Наглядная…»
Время шло, докладчик молчал, в зале забеспокоились — сначала переводчики, за ними и зрители. Адъютант три раза дернул О. за китель и уже один раз ущипнул.
Лейтенант был близок к тому, чтобы вместо обещанных цифр зачитать вопрос: «Считаете ли вы обязательным наличие в мини-баре охлаждённых горячительных напитков?», когда рядом будто бы из ниоткуда возникла Мари.
Лейтенант благодарно вздрогнул.
Девушка бросила беглый взгляд на анкету и продолжила оборванный доклад:
— …приведу несколько цифр, наглядно показывающих, что показывать нужно не цифры.
Все удивились. То ли появлению на кафедре эффектной содокладчицы, то ли неожиданному повороту мысли.
— Ведь что получается? — спросила Мари у пожилого полковника-венгра в первом ряду.
Полковник приосанился и перекатил пивной животик вверх по туловищу, так что получилась вполне богатырская грудь. О. бросил короткий взгляд на докладчицу и внутренне согласился с венгром. Мари, когда говорила о наглядно показывающих цифрах, была неотразима. Почти неотразимее, чем Ирэн.
— Чтобы раскрываемость была выше, надо, чтобы преступлений было больше. А ведь преступлений должно быть меньше!
Теперь Мари смотрела на юного шотландского кадета в самом углу аудитории. Кадет зарделся от такого внимания, попытался встать и отдать честь, но был словлен за ремень сидящим рядом усатым сержантом.
— Мы работали, работали, — пожаловалась Мари (и это тоже вышло у неё очаровательно!), — а начальник меня вызвал и отругал, что раскрываемость упала. Я ему объясняю: «Так профилактика же!» А он…
Мари махнула рукой, вызвав одобрительный гул в зале.
— В общем, — завершила доклад Мари. — У нас всё хорошо, чего и вам желаем.
Зал зааплодировал. Полковник в первом ряду не уронил живот вниз, хотя и посинел от натуги. Кадет всё-таки вскочил и хлопал стоя. Усатый сержант не препятствовал, потому что тоже аплодировал. И никто не обращал внимания на переводчиков, которые молчали с момента появления Мари на трибуне, а теперь бубнили, пытаясь наверстать упущенное.
