борьбе с советской властью. Наверное, что-то было в тридцатые и сороковые — Якир соврать не даст, когда в камере, рассчитанной на десяток человек, сидят полсотни подследственных, могло быть всякое. В принципе, и сейчас в том же «Лефортово» нормы для сидельцев соблюдаются далеко не всегда — я торопился со следствием в том числе и поэтому. Но возвращать гулаговские практики в жизнь в начале 1970-х никто не хотел, ведь настоящих садистов среди людей не так уж и много, а ожесточенная классовая борьба осталась в далеком прошлом.
Но Якобсон просто-напросто напрашивался на что-то подобное. Причинять явный вред его здоровью я не собирался, так как хорошо помнил — в тюрьме и без этого у всех болячек начинается обострение. Но провести нечто, похожее на испытание для космонавтов, я всё же себя уговорил. Вреда от этого минимум, а вот польза для следствия могла быть явной. И, кажется, не ошибся.
— Затем, Анатолий Александрович, чтобы вы осознали — ваше молчание на допросах вовсе не останавливает следствие, как бы вам ни хотелось убедить себя в этом, — наставительно произнес я. — Не буду скрывать, что с вашими показаниями дело продвигалось бы чуть быстрее и проще, а вам бы на суде это зачли, но раз вы не идете на сотрудничество, мы будем действовать сами.
— Я не обязан свидетельствовать против себя! — воскликнул он. — Это противоречит конституции!
Я заржал прямо-таки в голос. Якобсон и Валентин недоуменно посмотрели на меня, в камеру заглянул конвоир, но я лишь смеялся, не собираясь ничего объяснять.
* * *
Дело в том, что после слов Якобсона про его права на меня прямо-таки повеяло пережитыми мною нулевыми, когда любой человек, именовавший себя правозащитником, был свято уверен, что эти слова спасут его от наказания. К тому же подобная норма в российском законодательстве тех лет действительно была — только внесли её в начале 1990-х, записали с чужого голоса, а наши следователи не знали, как она должна применяться и к кому. Но сейчас на дворе стояли вовсе не нулевые, за стенами «Лефортово» находился страшный «совок», где до подобных изысков законодатели ещё не додумались.
Я отсмеялся, глянул на Якобсона с легким сочувствием и сказал:
— Знаете, Анатолий Александрович, до этого я почитал вас за умного человека, но сейчас мне кажется, что ваше образование закончилось заучиванием наизусть произведений Блока.
Он нахохлился:
— Что я не так сказал?
— Да буквально всё, — торжествующе провозгласил я. — Понимаете, в советских законах не предусмотрен отказ обвиняемых от дачи показаний. Если вам задают какой-то вопрос, вы не можете просто молчать. Ваше молчание работает против вас. Но в среде разной преступной швали почему-то широко распространено убеждение, что чем меньше они скажут следователю, тем меньший срок получат в итоге. Чаще всего это означает, что следствие продолжается чуть дольше положенного, а обвиняемый всё это время сидит в переполненной камере следственного изолятора безо всяких удобств. Вот вам, скажем прямо, повезло — политические дела, которые ведет КГБ, выделяются в отдельное производство, и их фигурантам дают всякие поблажки. Вы, например, сидите в камере на двух человек, а сейчас и вовсе один. Вам же нравится сидеть одному, а не вместе с десятком случайных и очень опасных людей?
Он скривился, но вынужден был выдавить:
— Если такая альтернатива, то да…
— Именно такая, — согласился я. — Но вернемся к этому вашему заявлению про то, что вы ничего не должны. Итак, ничего подобного в советских законах нет. Откуда же вы взяли данное положение? А, Анатолий Александрович? Не подскажите?
Я видел, как он напрягся и задумался. Я был уверен, что он и сам не знал, откуда у него в голове появилась эта формула — наверное, сказал кто-то из его приятелей-знакомых, а он и запомнил.
Размышления Якобсона закончились ничем — он лишь молча покачал головой.
— А я вас с удовольствием просвещу, — ухмыльнулся я. — Как вы, наверное, в курсе, Соединенные Штаты Америки живут по конституции, которую они приняли в конце XVIII века. Но уже тогда было понятно, что эта конституция не охватывает всех ситуаций, которые могут возникнуть во время отношений человека и государства, а потому появился «Билль о правах» — десяток дополнений, которые американцы называют поправками. Вот в пятой поправке речь и идет о том, что, цитирую, никто не может быть принужден давать показания против самого себя. Но мы не в Америке, мы в Советском Союзе. И вы, может, не обязаны, но должны свидетельствовать против себя, если речь идет о раскрытии преступления, которое вы совершили. Правда, есть одно обстоятельство, которое сыграло бы против вас и в Америке…
Я специально сделал паузу, и Якобсон не подвел.
— Какое? — вырвалось у него.
Вообще на него было очень неприятно смотреть — как неприятно смотреть на любого морально раздавленного человека. Якобсон считал себя борцом за права советских людей, правозащитником, который выступает против карательной машины очевидных сталинистов. А оказалось, что все его знания — это мешанина из когда-то прочитанных статей таких же неучей и обрывков разговоров с людьми, выросшими в другой системе координат. Наверное, и эту чушь про пятую поправку он услышал в беседе с кем-то из иностранцев.
— Да очень простое, — объяснил я. — Если вы прибегаете к помощи пятой поправки во время суда или следствия в США, то это единственная фраза, которую вы можете произнести. Но если, допустим, вы сначала назвали следователю или судье своё имя, то вы уже не сможете обратиться к этой поправке. То есть право человека не отвечать на вопросы или иным образом давать показания против самого себя — это отказ от ответа на любые вопросы, даже на самые очевидные. Чем вас кормили сегодня, Анатолий Александрович?
— Перловкой… — он сбился, поняв, о чем я говорю.
Я насмешливо глянул на него.
— Вот об этом и речь, Анатолий Александрович, об этом и речь, — сказал я, порылся в его деле и добыл самый первый протокол допроса. — Вы уже отвечали на вопросы следователей, так что даже будь мы в Америке, ссылка на пятую поправку не сработала бы. А мы к тому же по-прежнему в СССР, где к таким, как вы, относятся очень и очень деликатно. У
