class="empty-line"/>
Он посмотрел на Валентина, как бы намекая, что мне было бы неплохо представить и своего спутника, но я сделал вид, что ничего не заметил.
— По личной, Юрий Петрович, — сказал я, понимая, что сейчас снова придется рассказывать всю историю. — Мне бы с актером Высоцким побеседовать… а то он писем не пишет, сразу на дом приходит. Не ко мне, к сожалению, а к Татьяне. А ей через месяц рожать, так что волноваться противопоказано. Вот и хочу поговорить, чтобы как-то предотвратить…
Договорить я не успел. Любимов вдруг повернулся к сцене и буквально проревел:
— Высоцкий! А ну бегом сюда!
Тот действительно споро поднялся, но не побежал, хотя его быстрый шаг можно было назвать «легкой трусцой». Правда, чем ближе он к нам приближался, тем медленнее двигался, а в какой-то момент и вовсе запнулся — судя по всему, узнал меня и, видимо, понял, зачем я пришел.
Любимов терпеливо ждал, превратившись в грозную статую командора — и его выражение лица не обещало ничего хорошего тому, кто попадетпод его руку в этот момент.
— Высоцкий, ты опять за своё? — тихо, но проникновенно спросил он. — Ты зачем к Иваненко поперся? Я же тебя предупреждал!
Высоцкий явно растерялся — он переводил взгляд с худрука на меня, потом обратно, и не знал, как ему действовать. Я, правда, тоже сбился с мысли — мне было непонятно, о чем Любимов мог предупреждать Высоцкого.
— Он пьяный был? — этот вопрос Любимов задал уже мне.
— Нет, трезвый, — собрался я.
— Ну хоть так… Так что скажешь, Володя?
— Да люблю я её!! — обреченно заявил он. — И жить без неё не могу — тоска берет… И она, я видел, хочет вернуться, но этот, — выразительный и насквозь театральный жест в мою сторону, — её не отпустит!
* * *
В этот момент я наконец понял, что мне напоминает поведение Высоцкого. Он был как взрослый ребенок, привыкший получать всё с минимальными усилиями. Наверное, ему тяжело давалось сочинение песен — поэтому эту свою ипостась он ценил больше, чем любую другую. Но в театре он играл без особого напряжения — он просто жил жизнью своих персонажей, а это требовало лишь умения выключаться после такой жизни, потому что не каждый сможет долго носить характер Гамлета, того же китайского летчика или Хлопуши из «Пугачева». Высоцкий в качестве «выключателя» использовал спиртное — после запоя он буквально освобождался, и у него внутри появлялось место для следующей порции выдуманных эмоций. Ну а с женщинами у него вообще было просто — всегда под рукой была та, которая наилучшим образом соответствовала его текущим требованиям.
Татьяна же была для Высоцкого идеальной женщиной– не слишком требовательной, согласной делать то, что хотелось ему, а не ей, умеющей исчезать и появляться в нужное время. Наверное, в этом «виноват» и Любимов, который доломал вчерашнюю студентку до нужной ему кондиции — чтобы она не возмущалась, играя роли третьего плана, и не требовала большего. Но у Любимова были свои цели в жизни, у Высоцкого — свои. Ну а беременность всё же включила в Татьяне Иваненко что-то давно забытое — и я, к примеру, не был уверен, что она сможет через год вернуться на Таганку, чтобы снова превратиться в нечто вроде рабыни.
Высоцкому нужна та самая Татьяна, которой та была ещё несколько месяцев назад. Он не любил её, но, потеряв, понял, чего лишился. Наверное, искал некую замену в актрисе Печерниковой, но та оказалась сделана из другого теста — и на роль безмолвной тени не согласилась. Вот Высоцкий и пытался всеми правдами и неправдами вернуть Иваненко на положенное ей место, и ему было всё равно на её замужество, на её беременность и на её желания. Важны были только его собственные желания и собственный комфорт. И, кажется, он не до конца понимал, что этот фарш невозможно провернуть назад, и так, как раньше, уже не будет — ему предстоит жить дальше, найти другую девушку, которая заменит ему Татьяну, а потом помереть от слишком сильного насилия над собственным организмом.
Я подошел к Высоцкому, навис над ним и очень внятно сказал:
— Ещё раз сунешься к Татьяне — переломаю ноги и руки. Понял?
Он глянул на меня.
— Что, погонами прикрываешься? — вдруг прорычал он. — А без них слабо?
И встал в боксерскую стойку.
Меня это почему-то развеселило. Он был пониже «моего» Орехова сантиметров на пятнадцать, поуже в плечах и в целом — чуток похилее. Хоть какие-то шансы выстоять против меня у Высоцкого были лишь при нашей первой встрече в начале января. С тех пор я вполне освоился в доставшемся мне по наследству теле, не пренебрегал утренней гимнастикой, в Сумах регулярно ходил на тренировки по самбо, да и вообще чувствовал себя очень здоровым. Сейчас, наверное, я мог бы задавить его одной лишь массой.
Но и драться мне не хотелось. Не потому, что нельзя по службе — вряд ли меня будут ругать за то, что защищал честь супруги. Просто не было настроения, да и подводить зрителей завтрашней премьеры не хотелось. Я мог слегка перегнуть палку — и отправить исполнителя одной из главных ролей в «Добром человеке» на больничную койку. А этого мне никакая Элеонора не простит — завалит моё начальство тоннами жалоб и предложений, куда меня, такого красивого, отправить. А к Элеоноре присоединятся и все её подружки по клаке, которым палец в рот не клади.
Поэтому я развернулся и пошел на выход, ничего не видя, кроме узкой полоски ковролина и крайних рядом кресел. Я очень надеялся, что Высоцкий услышит голос разума, но это явно был не тот голос.
— Воло…
Крик Любимова опоздал. Высоцкий чувствительно приложил меня в район печени — не смертельно, но неприятно. Я быстро развернулся, но противника не увидел — тот уже лежал ничком на полу, а Валентин прижимал коленом его спину в районе холки. Я хотел сказать, чтобы он чуть сместил ногу, потому что в таком положении у Высоцкого был шанс повторить судьбу одного негритянского борца за свободу, но тут заметил, что мой соперник заплакал. Натурально заплакал — из его глаз потекли слезы, которые впитывал всё тот же ковролин.
