от родителей она с пятнадцати лет работала по выходным; трудилась как можно больше, сколько могла, с целью скопить денег и убежать. Уриэла Кайседо, дочь магистрата Верховного суда, одевалась клоунессой и развлекала публику на разных детских праздниках, на днях рождения, на первом причастии; она рассказывала сказки и разыгрывала пьесы собственного сочинения. Однако случались у нее и провалы: однажды ей подвернулась неплохо оплачиваемая работа в детском саду «Надутые губки»; там имелся бассейн с теплой водичкой для деток постарше. Уриэла была уверена, что младенцы от рождения умеют плавать, что учить их не нужно, что счастье держаться на воде известно им по внутриутробному периоду развития, ведь плавать они научились еще во чреве матери; и она, недолго думая, опустила в бассейн первого же младенчика, появившегося в садике, малыша, которого мать оставила в то утро на попечение нянечек детского сада. И малыш отлично плавал, на радость всем детям. От края до края бассейна, без единой слезинки: ребенок смеялся. И вдруг спокойствие садика обрушил дикий вопль: кричала неожиданно вернувшаяся мать. В ужасе она вытащила малыша из воды и ткнула пальцем в Уриэлу: «Ты что, хочешь утопить моего сына?» Скандал не остался без последствий: работу Уриэла потеряла.
После этого Уриэла нашла себе другой сад — «Сад мира», пансионат для престарелых, один из самых изысканных, где своими последними деньками наслаждались наиболее кредитоспособные старики Боготы. Уриэла, которая читала ноты слева направо и справа налево, взяла на себя «Музыкальную гостиную» — сеансы музыки для старичков; в пансионате имелась отличная аудиоаппаратура, включая слуховые аппараты для самых тугоухих; обычно здесь слушали колумбийскую музыку и немного классики: вальсы Штрауса, Листа и Шопена. Уриэла и сама не смогла бы объяснить, как именно пришла ей в голову мысль принести в «Сад мира» свой любимый диск — «Белый альбом» битлов. Но она сделала это и вставила семь пар слуховых аппаратов в уши семи самых глухих и меланхоличных старичков, совершенно слепых: четыре старика и три старушки, стоявших у своей последней черты.
Мало того, она еще и включила максимальную громкость, как на вечеринке. Все семеро сначала наморщили лбы, потом морщины разгладились, и один старичок начал отбивать такт носком туфли, а самая древняя старушка принялась смеяться — все громче и громче; многовато смеха, подумала Уриэла и уже собиралась сменить пластинку, когда старушка вдруг с трудом встала с кресла и пустилась в пляс. Уриэле хватило секунды, чтобы прийти на помощь внезапно оживившейся бабульке: та поскользнулась и упала, правда вовсе не на пол, а на руки Уриэлы, но как раз эту сцену и застала медицинская сестра пансионата. Уриэлу уволили, поскольку на следующее утро выяснилось, что танцовщица умерла во сне. И несмотря на медицинское свидетельство о том, что смерть наступила вследствие естественных причин (многие старики уходили из жизни во сне), ответственность за произошедшее легла на Уриэлу: случай этот не давал ей спать, боль и раскаяние будили ее каждую ночь до конца жизни — ей снилась одиноко танцующая старушка.
— А бассейн? — спросил младший из Цезарей. — В прошлом году мы купались.
— Да мы с Самбранито его даже надули, только воды пока не налили. Потом нальем. Он у нас не в саду — там не хватило места: столов многовато; на этот раз бассейн перед домом, прямо под балконом.
— Тогда нас с улицы будет видно, — сказал старший.
— Ну и что?
Уриэла подвела мальчишек к шкафу, где у нее стояла копия сундука с пиратскими сокровищами, и достала из него череп.
— Мне его один друг подарил.
Бледный череп светился у нее руках; казалось, от него исходит голубоватый, как лед, холод. У всех троих отвисла челюсть; ни один из братьев не решился взять у нее череп. Пустые глазницы буквально смотрели на них. Это было почище, чем высушенная голова.
— Мы что, внутри — вот такие? — спросил младший брат.
— Да, вот такие ужасные.
— А откуда твой друг его взял? — спросил старший. Мальчик был почти готов протянуть к черепу руки.
— С кладбища. Он его украл.
— Украл? — удивились Цезари.
— Это было рискованно.
— Украл, — повторил старший.
— Он хотел сделать мне подарок.
— Ему пришлось стащить череп ночью?
— Ночь специально создана для воров.
— А он не боялся?
— Нет. Мой друг из тех, всегда кто припевает: «Мне страшно смеяться, мне страшно плакать, мне страшен страх, а страху страшен я».
— А вот я боюсь: мне очень много раз бывало страшно.
— Я тоже. Однажды у меня от страха волосы встали дыбом: я так испугалась, что голова стала похожа на ежика.
Трое мальчишек захлопали глазами, пытаясь представить себе волосы Уриэлы в виде черных ежиных иголок.
— А что тебя так напугало? — продолжил допрос старший брат.
— Дядюшка Хесус, — сказала Уриэла, — у него вдруг выпали зубы, и… он стал совсем другим дядюшкой Хесусом… а вокруг было полно народу.
— Выпали зубы? — удивился младший.
— Не настоящие, а съемные, как очки.
— А что тебя еще пугало? — спросил старший.
— Как-то раз я застала папу в туалете. Открываю я дверь, а там… там — папа, и он сидит на унитазе, представляете?
— Магистрат? — переспросил старший.
— Он самый.
— Папа говорит, что тетя Альма — это настоящая наша тетя, а магистрат — всего лишь мумия.
— Так и говорит? Боже ж ты мой, да у нас вся семейка — одни сплошные мумии, в том числе ты и я.
Уриэла сделала вид, что собирается убрать череп назад в сундук, но в этот момент старший из трех Цезарей ее остановил. И, словно под гипнозом, произнес:
— А ты и в самом деле не боишься черепа?
— Нет. А почему ты спрашиваешь? По ночам я с ним веду беседы, ему очень нравится слушать мои сказки.
— Какие такие сказки? — спросил младший.
— Когда-нибудь я тебе их расскажу. Когда ты сам станешь как этот череп.
Младший попятился.
Тогда Уриэла сделала жест фокусника, и череп распался на две части ровно посредине; на самом деле это была коробка с шоколадными конфетами — подарок, полученный Уриэлой в Ведьмин день[8].
— А внутри — три последние конфетки, — объявила Уриэла. — Какое совпадение, какое волшебство, какое предначертание — ведь вас как раз трое, верно? Раз, два, три. Так что я могу подарить три конфеты трем Цезарям: одну — Цезаресу, вторую — Цезатару, третью — Цезарито. Бог ты мой, какие ужасные у вас имена, хуже, чем мое, но зато гораздо лучше, чем у моих сестер. Можете слопать прямо сейчас. Другое дело, что за последствия я не
