жалость.
Ошарашенный Родольфито не сводил глаз с сестер.
— Что вы делаете? — спросила Перла. Бросив свой окурок в пепельницу, она встала с кресла, завладела головой «Моисея», вырвав ее из рук Армении, подобрала с пола тело и нос и демонстративно сложила все это на покрытом позолотой столике. — Вы как будто сговорились расколотить скульптуру сеньоры Альмы на мелкие кусочки. Она здорово расстроится.
Появился официант с подносом, уставленным бокалами с вином. За ним впорхнула девушка в белом фартучке, немедленно пробудив восхищенный интерес у кузена Цезаря: взгляд его сфокусировался на ней, глаза восхищенно вспыхнули. У девушки в руках был поднос с сырами и холодными закусками. Появление на сцене прислуги всех успокоило. Родольфито в полуобморочном состоянии опустился в кресло рядом с Перлой, в ком увидел свою единственную защитницу. Кузен Цезарь облачился в жилет магистрата.
— И как он на мне? — спросил он.
— Как на страусе, — ответил Ике. — Теперь тебе только яйцо снести не хватает.
К ужасу Родольфито, Перла его покинула: она отправилась за официантом, а настигнув его, опустила одну из своих унизанных кольцами ручек ему на плечо и проговорила:
— Принеси-ка мне рюмочку чего покрепче, ладно? Цветные прохладительные напитки — не по мне.
— Это вино — красное и белое, — опешил наивный официант.
Перла посмотрела на него с упреком. Официант исправился.
— Есть водка, джин, ром, — сказал он.
— Я ж тебе сказала — на твой выбор, красавчик, — небрежно заметила Перла, — мне без разницы. — Все это она прошептала скороговоркой, после чего вернулась на свое место подле Родольфито, а залившийся краской официант ретировался, отправившись на поиски заказанных напитков.
Кузены уже чокались и произносили тосты. Тина внимательно наблюдала за своей сестрой: то, что Перла не взяла бокал с вином, повергло ее в изумление.
— А Франция где? — не обращаясь ни к кому в особенности, но и ко всем сразу, спросил упавший духом Родольфито.
— В Европе, — откликнулась жестокая Армения, не склонная прощать.
— Она в своей комнате, — примирительно проговорила благоразумная Пальмира. Ей было жаль Родольфито. Она все еще думала, что, быть может, газетная заметка — утка: а почему, собственно, нет? Кроме того, люди правду говорят: лицом бедняга Родольфито был так похож на жабу, что того и гляди заквакает. И что только Франция в нем нашла? Одному богу известно.
Родольфито вызывал к себе неподдельное сочувствие, ведь он и вправду был очень похож на жабу, буквально один в один, к тому же он являлся биологом с физиономией земноводного, еще и защитившим диссертацию о жабах, как говорила Франция, а теперь писал книгу под названием «Виды лягушек в Боготе» и спал в окружении жаб и лягушек всех цветов радуги. Конечно, столь длительное существование бок о бок с подобными тварями сделало его и самого похожим на них — с этими его вечно влажными волосами зеленоватого оттенка, прилипшими к черепу, с тонкими, словно разрез ножом, губами, с этими непроизвольными движениями рук, похожих на две лягушачьи лапки… Может же быть так, подумала благоразумная Пальмира, что если Франция его поцелует, то он превратится в принца.
И она беззвучно засмеялась.
— Подожду ее еще минутку, — произнес терзаемый сомнениями Родольфито, поглубже забираясь в кресло.
— А почему бы тебе не подняться к ней в комнату? — подбодрила его сострадательная Пальмира.
Родольфито вдруг воодушевился, словно внутри у него зажегся свет.
— Да, схожу за ней.
И выскочил из гостиной одним прыжком — ни дать ни взять, подумалось Пальмире, лягушка на краю полного опасностей болота — прыгает вперед и вдруг оказывается в клюве прожорливой утки.
Ике Кастаньеда, который внимательно прислушивался, никак не мог стерпеть столь дерзкого выпада: с каких это пор земноводное имеет доступ в комнату Франции? Он хотел было что-то сказать, но удержался. Раз — и решение принято. Гораздо лучше последовать за Родольфито до дверей комнаты Франции.
И он отправился за ним.
8
Воспоминание о «Зайке-всезнайке» особо приятным для Уриэлы не было. В то знаменательное воскресенье, когда в финале соревновались трое ребятишек, все семейство, словно сговорившись, прильнуло к радиоприемникам. В конкурсе участвовали дети от девяти до двенадцати лет. Уриэле было только семь, однако дядюшке Хесусу, ее представителю, удалось добиться ее допуска к соревнованиям: Хесус авторитетно заявил, что девочка читает книжки с четырех лет. Организаторы конкурса ее протестировали, удивились — а что, если победит? — в любом случае такая сообразительная девочка непременно окажется изюминкой конкурса, повысит к нему интерес.
Победителем должен был стать тот, кто даст большее количество правильных ответов, а чтобы получить гран-при, требовалось еще ответить на так называемый золотой вопрос от эрудитов, отобранный конкурсной комиссией; при верном ответе участник получал девять тысяч песо — совершенно умопомрачительную для 1960-х сумму, привлекшую к радиоточкам людей по всей стране, а при неверном — тысячу песо. За три года существования конкурса ни один его победитель осилить золотой вопрос не сумел.
Уриэле это удалось. Она не только ответила на этот вопрос, но и с самого начала состязания оставила далеко позади двух мальчиков, ее соперников.
— Один, двенадцати лет, был беленьким, — рассказывала Уриэла Цезарям, — другой, одиннадцатилетний, — черненьким; а я — семилетка и метиска; в общем, как говорится, все расы сразу.
— Метиска? — переспросил младшенький. — Что это значит?
— Белое с черным, как кофе с молоком.
В студии, где проходило соревнование, Уриэла заметила за барьером родственников черного мальчика: родителей, братишек и бабушку, места себе не находившую от огорчения — в глазах слезы, губы дрожат, — ее любимый внучок проиграл конкурс. С одной стороны от Уриэлы, закрыв лицо руками, рыдал черный мальчик, а с другой плакал блондин, бледный, как стеарин, — вот-вот упадет в обморок.
— Только тогда я поняла, что на самом деле белый мальчик — альбинос, — сказала Уриэла Цезарям.
— Альбинос? — переспросил младшенький. — Что это значит?
— Ну, как взбитые сливки на кофе с молоком.
Жюри объявило победу девочки и призвало к тишине, чтобы победительница могла дать ответ на золотой вопрос. Дядюшка Хесус, вытянув шею, прокричал Уриэле, что ей следует просить помощи у святого Антония-чудотворца, — вот тогда-то Уриэла и пришла в ужас при виде дядиной вставной челюсти, которая вылетела из широко открытого рта и, падая, описала широкую дугу. Без зубов дядюшка Хесус казался совсем другим: он был ужасен, он внушал страх, представ неким подобием потерпевшего крушение Франкенштейна, говорила Уриэла Цезарям. Но чья-то сердобольная рука вернула ему челюсть. Рука той самой бабушки.
Мальчики, рыдавшие по обеим сторонам от Уриэлы, проглотили слезы, чтобы выслушать золотой вопрос. Уриэла ответила на него без промедления. Последовала оглушительная
