грязную берлогу Льда и его братьев своим тусклым голубоватым светом. Мне было больно и страшно. Из порезов на боку текла горячая липкая кровь. Я царапала стекло экрана изнутри, зная, что за ним собрались зрители. Я их не видела, но слышала прерывистое дыхание и шорохи. Я кричала, надеясь, что хоть один из них додумается разбить проклятый ящик и выпустит меня. Но потом с ужасом поняла, что зрители, вероятно, думают, будто я всего лишь актриса и уж наверняка не станут ломать экран, не дождавшись окончания фильма. Моя кровь между тем заполнила пространство телевизора уже наполовину. Как глупо так умереть, страдая у всех на виду, не скрывая собственных ран и при этом осознавая, что для смотрящих ты просто мимолётное развлечение. Или, что хуже, они не понимают, что всё это взаправду. И лишь когда моё тело будет неподвижно плавать в кровавой жиже много часов, зрители начнут потихоньку догадываться, что здесь что-то не так. И тогда… Хотя всё это будет уже неважно, ведь к тому времени я умру. Дальше сон закрутился, смешивая все краски, чувства и ощущения в безумном круговороте, напоминая цветастую юбку моей матери, всю в заплатах. Она любила танцевать – внезапно вскакивала с места и начинала двигаться под музыку, которая звучала только у неё в голове. В детстве я иногда пыталась уловить мелодию, заглядывая в одержимые глаза мамы. «Слушай колокольчики», – шептала она. Но, конечно, я ничего не слышала. Только стук её пяток об пол, шорох юбки да противное щёлканье пальцев. Безумие. Возможно, сначала я побежала, пытаясь стряхнуть сон, который всё ещё крепко обволакивал мою голову. Чуть позже, понимая, что Лёд спит, а я несусь одна сквозь снег куда глаза глядят, свободная, я лишь прибавила скорости. И бежала, бежала… бежала…
Дневник Тени
Здесь я снова возьму слово, поскольку после вышесказанного Эй замолчала и продолжила пить. «Уничтожала выпивку, чтобы не досталось Льду, иначе он нас всех изведёт, вспомнив старые привычки». Это она так сказала. На мой взгляд, разумнее бы было вылить пойло на землю, и всё. Так что, видимо, не один Лёд страдал от пагубного пристрастия. Но кому, как не мне, знать, что люди бессознательно стремятся выставить себя в наиболее выгодном свете. Всегда. Даже перед самими собой. Самые ужасные изъяны и грехи мы склонны оправдывать или вовсе не замечать. Глядя, как Эй чуть ли не вылизывает горлышко бутылки, я еле сдержался, чтобы не задать ей вопрос: пили ли они со Льдом вместе или она его наделила исключительно собственным пороком, чтобы скрыть истинную причину побега из коммуны? При случае надо спросить у Льда. Больше ничего особенно интересного про себя Эй не рассказала. Её голос стал вскоре совсем невнятным: она бормотала всё тише и тише, уставясь в одну точку. Свечки почти догорели. За окнами стояла непроглядная густая ночь. Надо было возвращаться в поезд, но я не представлял, как потащу пьяную Эй. Она хоть и худышка, но я всё равно вряд ли справлюсь. «Разведи огонь, мы замёрзнем», – прошептала Заноза, сворачиваясь в клубок прямо на полу. Но в доме на месте печки была лишь груда развороченных кирпичей. Мне не хотелось никуда идти, и уж тем более что-то придумывать. Я взял Эй под мышки и оттащил подальше от останков хозяина дома, потом сгрёб все тряпки, которые только попались мне на глаза, и накинул их на неё. А сам устроился рядом. Но не смог быстро уснуть. Я смотрел на книги, уже едва различимые в темноте. Внезапно меня охватило щемящее чувство, а в мозгу стали всплывать слова и целые фразы, будто бы призрак усопшего жильца этой комнаты нашёптывал строки, которые он придумал, но не успел записать. Конечно, тогда я лишь неясно ухватил отдалённый образ стихотворения, но спустя несколько дней смог его наконец оформить и добавить в дневник:
Секунды спешат – все вещи истлеют,
Картины и книги рассыпятся в прах.
Живыми останутся только идеи,
Что вбиты, как оси, во многих мирах.
В песочных часах истекают минуты,
Облезлая кукла о многом молчит,
Дуальность основа – без ночи нет утра,
Однажды родившись, ты будешь забыт.
В забвение канут и люди, и звери,
Огромные страны стоят на костях,
Закончится время – исчезнет материя,
И будут лишь души грустить о страстях.
Но помнишь, начало – из тьмы лучик света,
Вновь кто-то насыпет песчинки времён
В часы, что так долго хранили секреты.
Наш мир круг за кругом опять возрождён.
Тень
Запись шестнадцатая
Утром мы вернулись в поезд. Эй помогла мне нести отобранные мной книги (самые ценные). Это было непросто, но я пришёл к выводу, что для человечества будет лучше, если сохранятся только достойные литературные труды, а образцы дурного вкуса навсегда сгинут. Хотя в этом случае мой дневник следовало бы выбросить в первую очередь. Несмотря на то что я стараюсь писать как можно лучше, вряд ли мне удастся создать что-то стоящее. Эй не устаёт мне об этом напоминать, заглядывая через плечо. Лёд плохо себя чувствует: лежит в углу с температурой и кашляет на весь вагон. Кажется, я начинаю понимать, что имела в виду Эй, когда говорила, что он не ощущает время. Как странно, что я этого раньше не замечал. Увидев нас с книгами, он прошептал: «Где вы так долго были?» Но Эй лишь вскинула брови и буркнула: «Нас не было всего час». И он растерянно кивнул, сжав губы, а потом отвернулся к стене. Поверил. Мне даже стало жаль в этот момент Льда. На его лице отразилось такое мучительное выражение, которое я не могу и передать. Наверное, что-то подобное я испытывал, когда у меня от холода отваливались почерневшие пальцы. Реальность играет с нами злую шутку, постепенно поедая, а мы и не замечаем. Полагаемся на кого-то вроде Эй, которая с лёгкостью может соврать. «Сегодня жара, сними шапку», «Прошёл всего лишь час». И ты никак это не проверишь, потому что, в отличие от неё, ущербен. Я несколько раз подносил Льду воды, менял повязку на лбу. Я не хотел, чтобы он умер. Врач тоже суетился, но как-то бестолково. Я не узнавал его. Обычно безумец уверен в себе, но в этот раз он был сам не свой. Его руки тряслись, глаза бегали. Эй
