Борзенкова: чем он порадовал жену к Новому году.
— Туфли купил. Белые. На высоком каблуке.
— Туфли? Тебе повезло.
— У меня еще две дочери-близнецы, десятый класс заканчивают. Им часы купил, — говорит довольный Борзенков.
Голос у него твердый, волевой. Склад губ энергичный. Его рот не часто раскрывается для речей. Даже в тот день, когда ему присвоили звание Героя Социалистического Труда, он сказал только два слова: «Спасибо. Оправдаю». Старший горновой восьмой печи Иван Лапко написал тогда стихотворное приветствие:
Героя так вот не дадут.
На это есть причина:
Ты у горна прославил труд,
Ты просто, Женя, молодчина.
Ты водишь горновых в атаку,
Идешь всегда ты впереди.
За тяжкий труд и за отвагу
Сияет орден на груди.
— А я все не нарадуюсь на новую квартиру, — слышит мастер голос Удотова. — Окна на лесопарк. Воздух. Природа.
Ткаченко не вмешивается в их разговор и не обрывает. Разве упрекнешь людей за то, что в эту короткую минуту отдыха вспомнили о семье? Глаз-то они не спускают с желоба. Николай Лазарев и Петр Маркодеев стоят по другую сторону канавы, наполовину скрытые темным облаком пара. Может, и они сейчас вспоминают такое, что не имеет прямого отношения к делу. И то, как сказать. Эти чаще всего говорят об учебе. Петр учится на подготовительных курсах в институт, Николай Лазарев только что закончил курсы мастеров. Но сегодня этот веселый с темным лицом и темными волосами силач, наверняка, думает о сыне. От горна отойти нельзя, а ему не терпится позвонить в больницу.
Борзенков выпрямляется и подает знак рукой — приготовиться к закрытию летки. Он идет к электромашине, заводит ее и медленно направляется к горну. Сейчас машина наглухо закупорит глиной отверстие в печи, и горновые ринутся на горячую канаву расчищать, заделывать, готовить ее к новому выпуску.
Мастер доверял им. Он не стал ждать, когда они закроют летку, и пошел на пульт управления. Теперь уже, наверно, сообщили из лаборатории сведения о качестве чугуна. Владимир Насонов, только что принявший сведения по телефону, пододвинул ему журнал.
— Ну как? — Ткаченко приложил очки к глазам. — Ковшей налили достаточно, а от серы не избавились.
В комнате комариным писком жужжали аппараты. Ткаченко подошел к измерителю загрузки шихты. Уровень загрузки повысился. Значит, там, на разгрузке, ребята поработали хорошо. Мысли мастера прерывает младший газовщик Анатолий Верховцев, только что проверивший работу кауперов.
— Федор Федотович, мысль есть, — говорит он с ходу, едва переступив порог. — Что, если воздух к горелкам подавать централизованно?
Он сдвинул шапку на затылок и ждет, что скажет ему мастер. Ткаченко смотрит на него улыбаясь. Громко смеется Насонов:
— Ты, Толя, ответственно думаешь. Не даром на второй курс института перешел.
— Давай обсудим, — ласково глядя на Анатолия, предлагает мастер.
Верховцев с юношеской живостью берет лист бумаги. Ткаченко смотрит, как рука Верховцева выводит четкие линии, и незаметно вздыхает. Когда-то и он был таким молодым хлопцем. Приехал в тридцать первом году с Украины строить домну. Белая расшитая рубашка была единственная в его деревянном сундучке, но она скоро почернела и пропахла потом. Работал канавщиком, потом горновым. Однажды засмотрелся на огонь, горячий металл, почудилось ему, что стоит у желтой полосы спелой пшеницы, и не заметил, как задымились на ногах чуни. Так начинался в нем доменщик. Работа днем, работа ночью, а учиться не довелось. Но сейчас, вслушиваясь в спорящие голоса Верховцева и Насонова, он вникал в существо и знал, что его опыт поможет найти им правильный ответ. Он пододвинулся к ним ближе.
На столе пронзительно задребезжал телефон. Насонов взял трубку.
— Что?
Он минуту молчал и вдруг сорвался со стула, закричал:
— Товарищи! У Лазарева сын родился!
Вместе с Верховцовым они распахивают настежь двери и бегут на площадку. Ткаченко смотрит на часы — без пяти шесть. Скоро рассвет. «Сколько событий за одну ночь», — думает он. В его мыслях сливаются воедино и тревоги, и радости, печь и люди, — все, что наполняло эту юбилейную ночь, прожитую, как день.
Чистовая клеть
Трамвай мчался с уклона, раскачиваясь, громыхая железом. Я ухватилась за поручни, едва касаясь правой ногой ступеньки. Левой не нашлось места, и она тянула меня куда-то вниз. Ветер рвал юбку, хлестал сухой галькой из-под колес. Вдруг торчавшая передо мной спина, обтянутая синей спецовкой, осторожно развернулась. Над моей головой вскинулась загорелая рука, и я почувствовала за собой опору, как будто на распахнутые двери вагона лег твердый засов.
Остановку кинотеатр «Магнит», безлюдную в этот утренний час, трамвай проскочил, не останавливаясь. Приближаясь к заводоуправлению, он стал громко сигналить, заставляя посторониться столпившихся на площадке людей.
Вслед за мной спрыгнул с подножки высокий кареглазый парень в синей спецовке с закатанными до локтей рукавами. Коричневый берет едва удерживался на затылке. Я с благодарностью посмотрела на него, но он тут же смешался с толпой, хлынувшей к заводу.
Над площадью из репродуктора, укрепленного у проходной, лились слабые звуки мелодии. Они то усиливались, то затихали совсем, сливаясь с шумом шагов, смеха и людского говора. Порывистый ветер ударял по упругим веткам карагача, как по клавишам.
Пожилая женщина-вахтер в наглухо застегнутой гимнастерке, повертев в руках пропуск, спросила меня:
— А косынка?
— Какая косынка?
— Не в парк идете, а на завод, надо волосы подвязывать, а то еще куда затянет.
— Но у меня нет косынки.
— А я для вас тоже не припасла…
Ей не дали договорить. Кто-то нахлобучил на мою голову берет и со словами: «Обязуюсь сберечь ее» с силой потащил к выходу.
Я снова увидела перед собой синюю спецовку. Когда мы отошли от проходной, парень снял с меня берет и небрежно натянул его на свой затылок.
— Пардон, спешу. Вы не заблудитесь? А голову все-таки берегите…
Мимо двигался железнодорожный состав. Едва поезд замедлил ход, мой спаситель вскочил на товарняк, и его коричневый берет мелькнул уже за составом. Я ускорила шаг. Вспомнился вчерашний разговор с редактором: «Пойдешь к прокатчикам, напишешь о новаторе Андрееве. Его бригада освоила новый экономичный профиль металла. — Редактор назидательно кашлянул: — Запомни, нужны не машины, а люди, жизнь бригады».
В огромном пролете прокатного стана в нос ударил дымный запах окалины и перегретого масла. Над головой, словно большая птица, проплыл кран, зажав в стальном клюве раскаленную заготовку. Гулко вращались валки, щелкали автоматические устройства. Бело-оранжевые полосы, как молнии, с сухим треском прочерчивали прокатное поле. Проскальзывая из клети в клеть, они за одну секунду увеличивались на полтора метра.
