отклоняя на своем пути маленький металлический флажок. Флажок давал команду на включение кантователя. Полоса вставала на ребро под углом в сорок пять градусов и устремлялась в следующий калибр.
Большую часть времени Андреев проводил на этом участке. Но все, что было вокруг живого, — и оператор в будке, и вальцовщики у клетей, и крановщица над головой, — всех незримыми нитями связывал мастер, подчиняя своей воле, неуловимой команде. Иногда по его лицу пробегали, как тучи, суровые складки, плотно сжимались тонкие губы. А вот Шумов, всегда оживленный, разговорчивый, сдвинув берет на затылок, работал споро, с острой шуткой.
— Будете писать, — говорил он мне, — не забудьте о заслугах моего берета перед печатью.
Заглянула я и к Анне Петровне на операторский пульт. Когда на стане случались короткие паузы, эта миловидная женщина устало вытягивала на контроллерах полные руки. И мне представлялось, как эти руки, с закатанными до локтя рукавами, по воскресеньям крепко месят тесто, стряпают вкусные пироги, наводят уют в квартире. Я спросила ее об Андрееве.
— Андреев — человек, — с чувством ответила Анна Петровна. — Правда, случается иногда с ним…
Она не договорила, заметив какие-то изменения на стане, и с силой нажала от себя рычаг. Я решила, что у меня еще будет время расспросить ее подробнее о мастере.
В конце смены Володя Шумов, проходя мимо с книжками в руках, весело сказал.
— Сегодня у нас день прокатчика.
Оказывается, в этот день бригада получала зарплату, и все спешили в контору. Я зашла в опустевший красный уголок и долго писала в блокноте то, что слышала и видела днем. За проходной легкий ветерок гнал по дорожке опавшие ржавые листья, трепал на стене обрывок старого плаката по технике безопасности. Воздух и здесь был пропитан запахом горячей окалины.
В глубине сквера у продуктового ларька толпились люди. Я уже миновала их, когда неожиданно столкнулась с Андреевым. Прислонившись спиной к щиту, заляпанному афишами, он наклонился, пытаясь выбить из бутылки пробку. Но тут откуда-то, словно из-под земли, вырос Шумов. Он твердо взял Андреева за локоть и повел от ларька. Что-то дрогнуло во мне. В голове застучала фраза Анны Петровны: «Случается с ним…» Мои записи в блокноте об Андрееве сразу померкли, утратили убедительность.
Редактор, выслушав мой рассказ, сердито сказал:
— Что же ты не узнала о нем предварительно?
— Но вы же сказали…
— Что я? Я там не работаю. А теперь, выходит, надо писать не очерк, а зубодробительную статью.
«Нет, — уныло подумала я, — ничего теперь писать не буду. Мне только бы узнать, как Андреев завтра придет в цех? Как будет смотреть в глаза Анне Петровне, Шумову и всей бригаде?»
С чувством неловкости и даже тревоги за него, за Андреева, я утром опять пошла в цех. Тонувшие в утреннем тумане заводские корпуса дымились белым дымом и, словно растворяясь в нем, казались невесомыми. В такой час диспетчера включали автоматы-предупредители и на железнодорожных переходах однотонно звучал голос робота: «Берегитесь, идет поезд. Берегитесь, идет поезд». Поезд проходил, а голос все еще продолжал вещать об опасности.
На стане работа была в разгаре. Оранжевые полосы бежали одна за другой в равные промежутки времени. И так же ритмично набегали волны горячего воздуха. Андреев с Шумовым стояли у больших ножниц, обрезающих полосы, и о чем-то деловито переговаривались. Я подошла и молча поздоровалась с ними, и они так же ответили мне кивком головы. За ночь Андреев осунулся, и лицо его стало еще темнее, чем прежде.
Ножницы резали полосы, нагретые до девятисот градусов. Но резали не каждую полосу, а по выбору. Почему? Чтобы как-то заговорить с Андреевым, я спросила его об этом. Он, как всегда, внимательно меня выслушал и сказал, что маятниковые ножницы режут только те полосы, у которых плохо прокатаны концы, и они не могут войти в калибр. Гул прокатки заставил его чуть повысить голос:
— Если ножницы часто режут, тут тоже надо задуматься, — усмехнулся он.
Стоявший рядом Шумов в разговор не вмешивался, но под каким-то предлогом постарался увести от меня Андреева. Сквозь стекло операторской будки белел платок Анны Петровны, и я поднялась к ней. Она крепко сидела в глубоком кожаном кресле, вытянув перед собой руки, и спокойно, но быстро нажимала на рычаги. В какую-то минуту она оторвала глаза от стана и повернулась ко мне со словами:
— Сегодня плавка за плавкой идут безостановочно.
В голосе ее слышалась сдержанная радость. Она была сейчас словно впаяна в кресло, и, казалось, не только ее движения, но и удары сердца слиты с толчками стана. Прокатный стан был послушен ей, как бывает послушна машина опытному шоферу. Она гнала сейчас эту машину на предельной скорости. Стальные полосы бежали одна за другой, сливаясь в одну светящуюся волну. Я смотрела на них, как будто стояла на берегу быстротечной реки, и не могла оторваться. Вдруг Анна Петровна повернулась ко мне, посмотрела на меня внимательно и, кивнув на часы, сказала:
— Скоро смена кончится. Вы, если хотите, останьтесь.
Ритм прокатки с каждым часом нарастал. Шумов и его помощник Чикунов стояли у клетей, широко и твердо поставив ноги, готовые в любую минуту ринуться в атаку, если что-то застопорится. А серая кепка Андреева мелькала то у нагревательных печей, то на ножницах, то у кантователей.
Когда пришла вторая смена, стан не останавливали. Люди на ходу сменяли друг друга. Это на языке прокатчиков называлось «удержать заданный темп». Спускаясь с перекидного мостика, Шумов расслабил мышцы и, сдвинув берет, вытер платком лицо. Спустилась со своего поста и Анна Петровна. Она махнула рукой Шумову, Чикунову, задержала свой взгляд на мне и молча позвала за собой.
В красном уголке каждый садился на свое облюбованное место. Но едва на пороге появился Андреев, Анна Петровна быстро встала и подошла к столу.
— Садитесь, Василий Иванович, — кивнула она ему. — Мы сейчас проведем профгруппу.
Он, что-то поняв, растерянно взглянул на нее и опустился на ближайшую скамейку. В комнате не произошло никакого движения. Анна Петровна повернулась к Шумову:
— Тебе слово, Володя.
Шумов встал, стянул с головы берет и засунул его в большой накладной карман спецовки.
— Невеселая у меня сегодня роль, — как-то непривычно откашливаясь, начал он, — Я тут вроде свидетеля, а может, и обвинителя. — Он посмотрел на Андреева, как будто вырвал его лучом света из темноты, и все повернули головы в сторону мастера.
Андреев сидел, не глядя на Володю, стиснув зубы. Казалось, его сжигало нетерпенье, вот-вот он закричит: «Не ваше дело! Сам знаю!»
— Вчера была получка, и Василий Иванович
