что к утру с потолка капала вода. Пустой амбар был рублен из сосновых брёвен на низких камнях; между венцами свистел ветер, зато крыша из тёса не текла. Пол покрывала зерновая пыль, забивавшая нос и рот. Костёр развели снаружи за стеной, потому что одна искра среди сухой мякины стоила бы всей партии, и внутрь заносили нагретые камни в старом котле.
После дождливого дня шинели не высыхали даже за ночь. Утром сукно становилось тяжёлым, портянки пахли болотом, а сапоги приходилось натягивать вдвоём. Михаил начал выбирать место не у двери и не ближе к начальству, а там, где стена меньше тянула холодом и можно было вытянуть длинные ноги.
На первом постое Михаил с Платоном попали к вдове с тремя детьми. Она освободила половину избы, сама ушла за перегородку и сразу предупредила:
— Соломы новой нет, дров лишних нет, кур не трогать.
— А старую солому? — спросил Семён.
— Вон под вами.
В избе пахло дымом, кислым молоком и немытыми телами. Михаил попросил вскипятить воду.
— Сам и кипяти, — ответила хозяйка.
Он нашёл котелок, принёс дрова, после чего вокруг огня собралась половина артели. Платон предложил варить кашу здесь, а не ждать общего котла во дворе. Михаил отмерил крупу, добавил лук из Пелагеиного узелка и разделил готовое поровну.
— Себе больше положил, — заметил Семён.
— Моя луковица.
— Луковица одна, ложки две.
Тогда Михаил молча поменялся с ним мисками. Семён проверил обе и не нашёл разницы.
— Доволен теперь?
— Убедился, что не обманул.
— Спросил бы без обвинения.
— Такая возможность была. Только тогда соврёшь проще.
С этого вечера Михаил стал помогать при артельном котле. Не из любви к готовке: рядом с крупой, солью и остатками мяса было легче получить добавку и следить, чтобы пища не исчезала. Платон понимал расчёт, но не возражал. Человек, готовый дважды сходить за водой ради лишней ложки, приносил пользу всем.
Меркушев заметил его на четвёртом дне.
— Андреев! От котла отойди.
Михаил отступил.
Унтер-офицер зачерпнул кашу, попробовал и поморщился:
— Соли мало.
— По раскладке.
— Ты мне ведомость варил или пищу?
— Если всем добавить, до следующей выдачи не хватит.
Меркушев посмотрел на мешочек, проверил завязку.
— Считать умеешь?
— Немного.
— Все грамотеи немного умеют, пока отвечать не приходится. С завтрашнего дня будешь при раздаче. Украдут — с тебя.
Попытка держаться возле кухни снова привела Михаила под прямой надзор.
Дорога шла через уездные города и большие сёла, поворачивала на запад и юго-запад. Названия — Лебедянь, Елец, дальше Орёл — Михаил записывал в тетрадь. Он пытался составить карту по направлениям и пройденным вёрстам, но тракт изгибался, дневные переходы отличались, а стороны света за облаками определялись приблизительно.
Писарь партии, Захар Кузьмич, увидел записи.
— Шпион?
— Дорогу запоминаю.
— Зачем?
— Чтобы знать, где нахожусь.
— Рекруту достаточно знать, где команда.
Тетрадь он не отобрал, зато велел Михаилу переписать список выданного хлеба. Почерк оказался достаточно понятным. После этого Андреев по вечерам сверял артельные остатки и чинил ошибки в цифрах.
— Пристроился, — сказал Семён. — Скоро кафтан с золотом наденешь.
— Пока серый не сходится.
Одежда действительно снова стала тесной. Портной в Козлове надставил рукава с запасом, однако запас исчезал. Плечевые швы натянулись, спина трещала при каждом широком движении.
Меркушев осмотрел кафтан и вынес решение:
— Не расти до полка.
— Постараюсь.
— Издеваешься?
— Никак нет.
— Тогда расти по команде.
На стоянке в Ельце унтер-офицер нашёл другой кафтан, снятый с заболевшего рекрута. Он был шире, но короче. Из двух вещей походный портной собрал одну. Оставшиеся куски внесли в ведомость: казённое сукно не переставало быть казённым после того, как превращалось в обрезок.
Михаил наблюдал и вспоминал современную одежду десятков размеров. Империя предпочитала три, а остальное исправляла иглой, водой и человеческим терпением. Для его тела такой подход становился постоянной войной со швами.
В Орле партия задержалась на девять дней.
К ней присоединили рекрутов из других уездов, больных осмотрел лекарский помощник, начальство ожидало маршрутные бумаги. Меркушев использовал остановку для обучения.
Вместо ружей раздали деревянные макеты. Людей поставили в три шеренги. Высоких, включая Михаила, отправили вперёд; низких разместили в середине, следующих по росту — сзади.
— Почему маленькие не спереди? — шепнул Тимофей.
— Чтобы за большими не видно было, как они ошибаются, — предположил Михаил.
Меркушев услышал:
— Вперёд ставят таких жердей, как Андреев, чтобы неприятель издали видел: кормим хорошо. А тебя в середину — чтобы не стыдиться.
Строй засмеялся и тут же получил лишний час поворотов.
Обучение начиналось с положения ног, спины и головы. Потом следовали равнение, повороты, медленный шаг. Каждое движение разбивали на части, пока естественная ходьба не становилась чужой.
Михаил быстро понял принцип и долго не мог заставить тело ему следовать. Его центр тяжести изменился, ноги стали длиннее, мышцы — сильнее. Современная привычка шагать свободно спорила с крестьянскими двигательными следами и новой командой. В первые дни он раскачивался, слишком высоко поднимал колено и задевал соседа деревянным «ружьём».
— Ты не медведь с оглоблей, — повторял Меркушев. — Оружие возле тела держи.
Унтер-офицер не бил за каждую ошибку. Сначала показывал, затем заставлял повторить. Трость вступала в дело, когда рекрут отвлекался, смеялся или делал вид, будто понял.
Михаил сравнивал занятия с инструкциями по технике безопасности из своей эпохи. Там документ требовал понятного объяснения, проверку знаний и недопущение травм. Здесь разумные требования тоже существовали, но их переводил на человеческий язык человек с тростью. Разница оказалась меньше, чем хотелось признать.
К концу остановки Михаил держал место в шеренге. Сила помогала не уставать, хорошая память — запоминать последовательность команд. Тимофей учился медленнее, зато чувствовал ритм. Платон всё делал надёжно. Семён намеренно ошибался, пока Меркушев не поставил его перед строем и не заставил командовать упражнением самому.
Опозориться перед товарищами оказалось действеннее трости. Семён больше не путал повороты.
Из Орла выступили в жару. Весенняя грязь высохла, дорога запылила. Вода в колодцах не всегда успевала восстановиться после большой партии, поэтому люди пили из ручьёв. Михаил кипятил свою долю, когда имел время, и терпел насмешки.
На четвёртый день заболел Тимофей.
Сначала начался понос, затем рвота и жар. К вечеру он не мог идти. Его положили на подводу рядом с двумя другими больными. Лекарского помощника при партии не было; Меркушев распорядился давать воду и ждать следующего города.
Михаил видел, как быстро парень высыхает.
В больнице 2021 года он слышал о растворах для восполнения жидкости, но точного состава не помнил. Вода, соль, сахар — сахара у рекрутов почти не было. Он сварил жидкую овсяную болтушку, добавил немного соли и
