сено возле навеса.
— Это мои деньги?
— Твои, мои, Платоновы и ещё полутора сотен дураков. Заболеешь — она тебя повезёт. Роту переведут — потащит котёл. Подохнет — скинемся на новую.
— А если уйду?
Горбунов усмехнулся:
— Куда?
Ответ оказался убедительнее ведомости.
В конце марта Тимофей всё-таки слёг. Кашель сделался влажным, лицо покрылось потом, а к вечеру он перестал понимать, где находится. Щеглов велел отнести больного в батальонный лазарет. Михаил поднял его на руки, потому что носилки ещё искали, и впервые вошёл в помещение, которое пахло уксусом, гноем, мокрым полотном и человеческим страхом.
Возле стола стоял высокий худой мужчина с редеющими русыми волосами. Мундир лекарского чиновника был старым, но чистым, рукава закатаны, на пальцах темнела кровь. Он закончил перевязку, поднял взгляд на нового больного и велел положить того у окна.
— Не на сквозняк, — добавил лекарь. — Вон туда.
Михаил исполнил распоряжение и заметил возле стены две кадки. Из одной черпали воду для питья, в другой мыли руки, тряпки и окровавленные инструменты. Ковши лежали рядом.
— Алексей Матвеевич, жар сильный, — сказал фельдшер.
— Вижу. Рубаху снять, грудь послушаю.
Лекарь приложил ухо к спине Тимофея, простучал грудную клетку и задал несколько вопросов. Ответов почти не получил.
— Кто его принёс?
— Я.
— Товарищ?
Михаил помедлил.
— Из одной рекрутской партии.
— Значит, товарищ. Имя?
— Андреев Михаил.
— Больной когда ел?
Этого никто не знал. Утреннюю кашу Тимофей не доел, вчерашнюю порцию, вероятно, тоже. Михаил вспомнил, что последние дни тот отдавал хлеб соседу, утверждая, будто не голоден.
— Бульон ему нужен, — сказал лекарь. — Жидкий, тёплый. И пить понемногу.
— Воду кипятить?
Алексей Матвеевич посмотрел внимательнее.
— Можешь — кипяти.
— Отдельный ковш надо. Из этой кадки больные пьют, а в ней же…
Фельдшер недовольно обернулся, зато лекарь не повысил голоса.
— А в ней же что?
— Кровь смывают. Грязь. Потом ковш обратно кладут.
— Ты лекарскому делу учился?
— Нет.
— Тогда откуда рассуждение?
Михаил мог сказать про микробов, инфекции и больничные протоколы, но не сумел бы объяснить ни одно понятие так, чтобы оно выдержало следующий вопрос.
— В деревне замечал. Из чистого котла животом реже маются.
Руднев перевёл взгляд на кадки, затем велел фельдшеру отложить питьевой ковш и поставить возле него деревянную кружку с выжженным крестом.
— Сделаем, как деревенский мудрец советует. Если не поможет, виноват будет он.
— А если поможет?
— Всё равно он. Не отвлекай меня, Андреев.
Михаил носил кипяток три дня. Горбунов разрешил варить для больных жидкую овсяную кашу, но заставил записывать каждую горсть крупы. Тимофей то приходил в сознание, то снова проваливался в жар; лекарь ставил банки, давал снадобья, следил за дыханием и не обещал ничего.
На четвёртое утро больной попросил хлеба.
— Не дам, — ответил Михаил.
— Сам всё съел?
— Значит, жить будешь.
Возле двери стоял Руднев. Он услышал разговор, подошёл к койке и снова осмотрел Тимофея.
— Жить будет не потому, что ругается. Но ругань мне нравится больше вчерашнего молчания.
Позднее лекарь остановил Михаила во дворе.
— Ты воду кипятил и в дороге?
— Когда дрова были.
— Много людей животом маялись?
— Меньше, чем в соседних десятках. Может, случайность.
— Разумный ответ. Обычно человек, однажды попавший пальцем в небо, объявляет себя пророком.
Слово задело сильнее, чем Руднев мог предположить.
— Я не пророк.
— Надеюсь. Пророков у армии больше, чем чистого полотна.
Так они познакомились.
К лету Михаил стал постоянным помощником Горбунова. Доверия к деньгам ему ещё не давали, зато поручали считать порции, принимать мешки и запоминать, у кого одолжили соль. Современная привычка к таблицам бесполезно толкалась в голове: бумаги стоили денег, чернила хранились у писаря, а большая часть артельного учёта жила в памяти. Он приспособил дощечку, на которой углём ставил зарубки, и стирал их после переноса в тетрадь.
Первую недостачу обнаружили на муке.
Поставщик привёз десять мешков, каждый был опечатан, а в ведомости стоял одинаковый вес. Михаил поднял один, затем другой и почувствовал разницу. Горбунов велел не умничать: весы показывали положенное. Тогда Михаил переставил гири местами, проверил коромысло и нашёл под чашей прилипший кусок свинца.
— Сам сунул? — тихо спросил артельщик.
— Зачем?
— Чтобы умным стать.
Поставщик побледнел раньше, чем Горбунов закончил вопрос. Выяснилось, что в каждом мешке не хватало понемногу — так мало, чтобы никто не стал поднимать шум, и так много, чтобы за месяц исчезло несколько солдатских пайков.
Щеглов приказал перевесить всю поставку. Виновного не били во дворе и не тащили к виселице; с него просто потребовали довезти недостающее, а договор передали другому торговцу. Михаил ожидал благодарности и получил два наряда вне очереди.
— Почему? — спросил он у Горбунова.
— Полезное дело сделал опасным способом. Если обвиняешь человека при всех, оставляешь ему только позор. В следующий раз сначала мне скажешь.
— А если ты с ним в доле?
Артельщик долго смотрел на него.
— Тогда сначала решишь, достаточно ли у тебя правоты, чтобы пережить мою злость.
В XXI веке это прозвучало бы признанием коррупции. Здесь было уроком устройства власти: недостаточно знать, что украдено; требовалось понимать, кто способен вернуть муку и сохранить роту от мести поставщиков.
Пуговицу Михаил потерял в июне.
Казённый медный кружок оторвался во время переноски бочки. Фельдфебель заметил отсутствие прежде хозяина мундира и назначил взыскание. Оказалось, пуговицы полагались чуть ли не на всю службу, а новая стоила столько, что Михаилу стало физически больно отдавать деньги.
Старый солдат Трофим Бессонов, наблюдавший за покупкой, назидательно произнёс:
— Затем на обшлагах и шьют, чтобы рекрут нос рукавом не тёр. Пётр Алексеевич велел.
— Почему тогда я плачу за пуговицу на груди?
— Потому что нос у тебя длинный.
Платон прыснул. Копылов, пришивавший покупку, заявил, что пуговицы держат покрой и никакого отношения к царскому носу не имеют. Спор дошёл до лазарета, где Руднев заметил: разрезной рукав действительно удобнее закатывать при перевязке, но приказа Петра он не видел.
— Выходит, лекарская пуговица, — решил Михаил.
— Тогда заплати и не теряй, — подвёл итог Щеглов.
Истина оказалась единственной вещью, которая никому не возместила пяти копеек.
С ружьём складывались отношения не лучше, чем с мундиром. Казённый кремнёвый мушкет был длинным, тяжёлым и требовал заботы, которой Михаил прежде не уделял ни одному предмету. Ствол следовало чистить, замок оберегать от сырости, кремень правильно зажимать, а шомпол возвращать на место так, чтобы на смотре всё двигалось быстро и звучно.
Бессонов учил новобранцев добиваться особенно звонкого удара.
— Командир слышит — значит, приём сделан.
— А если шомпол гремит, но ствол грязный?
— Ствол командиру не поёт.
Несколько солдат ради красивого звука подтачивали дерево ложи и слегка гнули
