практикой, которую никто не считал открытием.
К началу октября армия вытянулась на дорогах владений Габсбургов. Снабжение отставало. Мука приезжала после того, как рота уходила, мясо иногда существовало только в расписке, а фураж исчезал быстрее лошадей. Горбунов вместе с Михаилом покупал овощи у местных жителей, пользуясь смесью русских, польских и придуманных слов.
Один торговец предложил мешки с крупой по цене, почти вдвое превышавшей прежнюю. Артельщик выругался.
— Война, — объяснил продавец на понятном славянском наречии.
— Она ещё не здесь.
— Вы уже здесь.
Михаил запомнил ответ. Для крестьян возле дороги война начиналась не с французского выстрела, а с появления покупателей, способных съесть зимний запас.
В некоторые дни роте полагалась порция мяса, однако доставалась кость и жир. Тогда варили кашу, добавляя всё, что удавалось купить или выменять. Михаил научился растягивать приварок луком, кореньями и сушёной зеленью. Симбионт требовал большего. После перехода он съедал двойную порцию, затем искал остатки у котла и просыпался ночью от пустоты в животе.
Горбунов однажды поймал его возле мешка. Артельщик остановился бесшумно, хотя тяжёлые сапоги обычно выдавали его заранее, и несколько мгновений смотрел на Михаилову руку, лежавшую рядом с завязкой.
— Воруешь?
— Нет.
— Тогда что стоишь?
Михаил убрал ладонь от мешка и неловко усмехнулся. Оправдание звучало жалко, но другого не было.
— Думаю, можно ли купить ещё хлеба.
Горбунов нахмурился. Гнев на лице не появился, однако взгляд сделался жёстким: общий мешок для него был почти знаменем. Потом артельщик вздохнул, полез за пазуху и бросил Михаилу сухарь.
— Это мой. Завтра отработаешь.
Михаил поймал хлеб и на миг сжал его в ладони. Не щедрость — долг. Именно поэтому сухарь можно было принять без унижения.
— Чем?
Уголок рта Горбунова дрогнул.
— Найдётся. С такой утробой тебе надо либо в гренадеры, либо в мельницу.
Михаил ел и понимал, что тело не просто выздоравливает. Оно строило что-то, расходуя всё доступное. Рукава снова стали теснее, хотя портной подгонял мундир меньше года назад. На привале он измерил ладонью расстояние от колена до края шинели и обнаружил, что оно изменилось.
Рассказать Рудневу означало превратиться в наблюдение. Молчание позволяло ещё немного считать происходящее случайностью.
Дорога тем временем учила иной арифметике. На бумаге батальон имел положенное число людей; на вечерней перекличке постоянно недоставало тех, кого оставили в госпитале, посадили на повозку, отправили с поручением или потеряли между колоннами. Одни догоняли через день, другие исчезали из ротной жизни навсегда без выстрела и могилы, которую увидели бы товарищи.
Тимофей снова заболел после трёх суток под дождём. На этот раз жара не было, зато ноги распухли так, что сапоги пришлось разрезать. Руднев велел посадить его на артельную телегу.
— Там мука, — возразил Горбунов.
— Значит, будет меньше муки и больше мушкетёра.
— Лошадь не вытянет.
Михаил снял с фуры собственный ранец и мешок с частью общего имущества.
— Понесу.
За ним последовали Платон и двое старых солдат. Нагрузка распределилась на пятерых, но к вечеру каждый ненавидел Тимофея достаточно, чтобы тот начал проситься обратно в строй.
— Сиди, — приказал Михаил. — Завтра нас понесёшь.
Уход за больным не выглядел добродетелью. Его ругали за лишний вес, заставляли сторожить вещи и первым посылали за водой, когда он смог ходить. Артель спасала человека не из одной любви, а потому, что привыкла считать каждого частью общего имущества и общей ответственности. Михаилу эта суровая взаимность казалась честнее красивых слов.
На остановках проводили учения. Уставной порядок не отменял усталости: человек, прошедший двадцать вёрст, должен был чисто зарядить ружьё, удержать строй и не забыть команды. Кремни крошились, полки дымом застилали сами себе цель, осечки вызывали ругань. Боевых патронов берегли, поэтому многие рекруты прекрасно знали последовательность движений и почти не знали отдачи.
Когда роте дали сделать по несколько выстрелов, Платон закрыл глаза раньше вспышки. Пуля ушла неизвестно куда.
— Неприятель от страха сам подойдёт, — сказал Бессонов.
Михаил попал в деревянный щит со второго раза. Не в центр, но хотя бы в предмет. Симбионт помогал удерживать тяжёлый ствол и быстрее успокаивал дыхание, однако не подсказывал поправку и не делал дым прозрачным.
— Не дёргай, — посоветовал он Платону. — Прижимай к плечу.
— Я прижал.
— Тогда открой глаза.
Следующий выстрел оказался лучше. Щеглов заметил их упражнения и поставил Михаила помогать с новыми людьми, из-за чего привал для него закончился на час раньше.
В одном небольшом городе офицеры получили распоряжение пополнить провиант. Цены записывали в ассигнациях, но хозяева предпочитали серебро и меняли соотношение прямо во время торга. Михаил впервые увидел, что рубль бывает одновременно государственным названием, монетой, бумажным обещанием и предметом спора.
— Рубль и есть рубль, — сердился Горбунов.
Местный меняла положил перед ним серебряную монету и несколько ассигнаций.
— Этот рубль хороший. Те худые.
Михаил понял принцип раньше слов. В прежней жизни деньги тоже дешевели, только цифра на купюре делала вид, будто ничего не произошло. Здесь разница лежала на ладони: серебро звенело, бумага нуждалась в доверии, а доверие уменьшалось по дороге к войне.
Они не купили мяса. Взяли крупу, капусту и несколько вёдер пива, которое оказалось безопаснее сырой воды и слабее привычной водки. Горбунов весь вечер пересчитывал расходы и ругал курс, императоров, торговцев и климат в порядке убывания доступности виновного.
— Француз далеко, — объяснил он, — потому пока виновата капуста.
Рядом офицеры пили вино, недоступное солдатам даже по названию. Бессонов рассказывал, будто бутылка французского шампанского может стоить двенадцать ассигнационных рублей — больше годового денежного оклада мушкетёра.
Платон не поверил.
— И за что там платить?
— За стеклянные пузырьки.
— В квасе тоже есть.
— Потому ты солдат, а не князь.
Михаил мысленно пересчитал цену на сапоги и хлеб. Рынок не оценивал год человеческой службы как универсальную меру. Один человек отдавал государству двадцать пять лет, другой выпивал его годовой оклад за ужином, причём оба могли считать порядок естественным.
Караул на складе познакомил его с ещё одной разновидностью времени. Два часа ночью тянулись дольше дневного перехода. Нельзя было сесть, уйти, разговаривать или позволить себе забыть, где находишься. За стеной лежали мешки и ящики, которые важнее удобства часового, поскольку их потеря оставит голодными сотни людей.
Ближе к рассвету к складу подошёл офицер в плаще и потребовал открыть дверь. Пароль он назвал неверно.
— Не положено, ваше благородие.
— Ты меня не узнал?
Михаил видел лицо впервые.
— Никак нет.
— Так узнаешь утром на наказании.
Офицер ушёл, а сменивший Михаила старый солдат назвал его капитаном соседнего батальона. Утром Щеглов выслушал рапорт и сказал:
— Правильно не открыл.
— Капитан обещал наказать.
— За это не
