спасибо.
Они помолчали.
— Я попал в кого-нибудь? — спросил Платон.
— Не знаю.
— Лучше бы знать.
— Нет.
Утром Руднев снял повязку с груди Михаила.
Вчерашняя рана должна была быть воспалённой, мокрой и болезненной. Края уже стянулись, кровь остановилась, жар вокруг повреждения почти исчез. Фельдшер решил, что перепутал глубину.
— Я сам видел, — сказал лекарь.
— Значит, хорошо промыли, — ответил Михаил.
Руднев провёл пальцем рядом с раной.
— Больно?
— Да.
Это было правдой, хотя боль казалась слабее ожидаемой.
— Температуры нет. Гноя нет. После перехода и потери крови ты съел четыре котелка каши.
— Три. Четвёртый не удержал.
— Благодарю за медицинскую точность.
Лекарь перевязал его заново и велел два дня не носить тяжестей. Через час Щеглов поставил Михаила помогать собирать рассеянных солдат; приказ Руднева и потребности роты столкнулись, как две армии, только победитель был известен заранее.
Бессонов выжил. Пуля прошла через мышцы бедра, не раздробив кость и не перебив крупный сосуд. Его увезли с ранеными, и полк потерял старого солдата на несколько месяцев. Перед отъездом он позвал Михаила.
— Зря понёс.
— Почему?
— Сам мог лечь.
— Такая возможность была.
— Ещё раз так сделаешь?
Михаил хотел ответить разумно. Следовало сказать, что сначала оценит опасность, дождётся приказа и не станет рисковать несколькими людьми ради одного. Вместо этого вспомнил солдата, которого оставил в первом прорыве.
— Не знаю.
Бессонов кивнул.
— Значит, не совсем дурак.
После боя полк шёл дальше с пустыми местами. Потери называли по-разному; никто из рядовых не видел полной ведомости. Одних считали убитыми, хотя они попали в плен, другие лежали в чужих лазаретах, третьи догоняли часть. Полковая численность стала спором между бумагами и дорогой.
На следующем привале Щеглов приказал разобрать оставшееся имущество тех, кто не вернулся. Ружья поставили отдельно, ранцы открыли при свидетелях. В одном лежали запасная рубаха, деревянная ложка и письмо, которое погибший не успел отправить. Другой содержал только сухари и пару тщательно завёрнутых детских башмачков.
— Чьи? — спросил Платон.
Никто не знал.
Писарь записал вещи. Письма обещали передать по начальству, деньги пересчитали, пригодное имущество вернули в ротное хозяйство. Михаил помогал и чувствовал себя грабителем, хотя понимал необходимость. Оставить добрую шинель гнить рядом с человеком означало заставить живого мёрзнуть из уважения к мёртвому.
У края стоянки вырыли неглубокие могилы для тех, кого успели привезти. Священник читал молитву быстро: колонна должна была уходить. Фамилии назвали, но ветер уносил слова. Французских погибших хоронили местные жители или их собственные команды; о человеке, которого Михаил заколол, никто здесь не спросил.
Ночью он попробовал вспомнить лицо и обнаружил, что память уже меняет детали. Глаза становились темнее, волосы длиннее, крик громче. Через месяц образ будет не воспоминанием, а рассказом, который мозг повторял самому себе.
— Запиши, — посоветовал Руднев, когда Михаил признался.
— Что?
— Всё, пока не изменилось.
— Зачем?
— Чтобы однажды понять разницу между тем, что видел, и тем, во что привык верить.
Бумаги у Михаила не было. Лекарь вырвал несколько листов из старой расходной тетради и дал обломок карандаша. Михаил впервые описал бой человеческими словами: не расположение полков, которого не знал, а дым, три осечки рядом, взгляд француза и солдата, оставленного во время прорыва.
Запись не облегчила вину. Зато придала ей границы.
Утром Бессонов отправился с госпитальной командой. Перед расставанием он указал на листы.
— Писарем станешь?
— Не хочу.
— Тогда спрячь грамотность. Начальство любит человека, который умеет делать две службы за одно жалованье.
Михаил сложил листы в промасленную ткань. Совет опоздал: Горбунов уже поручал ему счёт, Руднев — ящики, Щеглов — обучение новобранцев. Попытка быть незаметным рушилась не от одного подвига, а от множества мелких полезностей.
Вернувшись к котлу, Михаил понял, что прежней границы больше не существовало. Горбунов видел в нём сильные руки, Щеглов — мушкетёра первой шеренги, Руднев — непонятного пациента. Сам он впервые осознал, что безопасное место невозможно выбрать заранее.
Через несколько дней Алексей Матвеевич показал ему снятую повязку. На ткани почти не было свежей крови.
— Рубец закрылся.
— Хорошо.
— Слишком.
— Плохо было бы, если бы не закрылся.
— Не притворяйся, будто не понимаешь.
Михаил смотрел на тонкую красную линию. Он понимал. Два года тело медленно менялось, но каждую перемену удавалось объяснить пищей, отдыхом и ошибкой измерения. Теперь серьёзная рана заживала на глазах у человека, знавшего, какой должна быть рана.
— Что вы хотите услышать?
— Правду.
— У меня её нет.
Руднев долго молчал.
— Тогда хотя бы не лги там, где не знаешь. Это редкое начало для правды.
Врач отпустил его, но с этого дня осматривал внимательнее.
Впереди находился Аустерлиц. Михаил помнил итог и не знал, как сообщить об этом кому-либо, не оказавшись либо безумцем, либо шпионом. Даже если ему поверят, что сможет сделать рядовой? Объяснить Кутузову школьный абзац, не зная расположения собственных рот?
Он выбрал молчание.
Через годы Михаил будет считать это первым сознательным решением не вмешиваться в известную историю. Тогда же оно ощущалось обыкновенным страхом человека, который боялся не изменить мир, а привлечь внимание.
* * *
Примечание от автора
Если первый бой Михаила заставил вас переживать вместе с ним, подпишитесь на автора, произведение и весь цикл «Эхо симбионта».
Поставьте книге отметку «Нравится» — такая поддержка помогает новым читателям обнаружить роман среди множества других историй.
Не согласны с решением героя или заметили неточность в описании сражения — напишите комментарий. Обсуждение и аргументированная критика помогают сделать следующие главы убедительнее.
Сражение при Шёнграбене
Сражение при Шёнграбене. Автор: Константин Буйницкий. Дата создания: 1898.
Шёнграбен: арьергард Багратиона сдерживает превосходящие силы французов. Прямое изображение боя 16 ноября 1805 года, где арьергард Багратиона задерживал французские силы.
Глава 10. Четыре знамени
Утром второго декабря солнце взошло для французов.
Так будут писать позднее. Михаил увидел только туман, мокрую землю и спины людей, спускавшихся с Праценских высот. Рассвет не выглядел историческим. Он был холодным, неясным и наполненным приказами, смысл которых терялся между колоннами.
Ночью температура держалась около нуля. Верхний слой земли прихватило тонкой коркой, но тысячи ног быстро разбили её, открыв влажную глину. На высотах воздух был прозрачнее; ниже, вдоль ручья Гольдбах и возле прудов, туман лежал плотной белой массой. Он глушил расстояние, скрывал селения и делал каждый батальон отдельным островом. С травы стекала изморось, шинели намокали на плечах, дыхание соседей висело перед лицами.
Праценские высоты не были горами — всего лишь широким волнистым плато, господствовавшим над низинами. Именно поэтому спуск казался обманчиво лёгким. Колонны уходили
