на месте. Не мешай.
Кавалерия отошла, оставив на земле людей и лошадей. Следующая атака могла стать последней, но французские части переключились на другую группу. Азовцы получили несколько минут и двинулись дальше.
У ручья дорогу перегородили повозки. Одна лежала на боку, вокруг метались лошади. Среди ящиков Михаил узнал выжженный знак Руднева.
— Лекарская!
В канаве находился фельдшер с разбитой головой. Возница пытался освободить пристяжную. Самого Руднева не было.
— Ящики взять! — приказал Щеглов.
— Раненых куда?
Внутри фуры лежали трое. Один умер, двое стонали.
— Повозку не поставим.
Михаил осмотрел колесо. Ступица сорвалась, ось легла в грязь. Поднять фуру можно, починить под огнём — нет.
— Лошадей выпрячь. На плащ раненых.
— Имущество?
Он смотрел на аптечные ящики, которые Руднев защищал весь поход. В одном находилось полотно, в другом инструменты и лекарства. Забрать всё означало оставить людей; взять людей — бросить средства для следующих раненых.
— Малый ящик и полотно, — решил Михаил. — Остальное спрятать в канаву.
Щеглов не спорил. Унтер-офицер был занят строем, а ясная задача уже лучше отсутствия приказа. Тимофей вместе с возницей перетаскивал раненых на плащи. Михаил поднял тяжёлый ящик, но Бессонов отнял у него полотно.
— Одному не геройствовать.
Они ушли за минуту до появления французских стрелков. Возница плакал из-за лошадей, фельдшер оставался в канаве мёртвым, аптечная фура становилась неприятельской добычей. Михаил не чувствовал победы от спасённых ящиков.
Руднева нашли ближе к Сокольницу. Лекарь перевязывал людей на голой земле, потеряв повозку, помощников и большую часть имущества.
— Где фура?
— Разбита. Двоих вынесли, один умер. Вот полотно и инструменты.
Алексей Матвеевич схватил малый ящик.
— Фельдшер?
— Убит.
— Лекарства?
— В канаве. Спрятали.
Руднев закрыл глаза на мгновение.
— Правильно.
Михаил ожидал упрёка за оставленное имущество, и единственное слово лекаря оказалось почти болезненным. Их выбор совпал: живые прежде ящиков, инструменты прежде удобства, тяжёлые прежде тех, кто способен идти. В будущем из такой арифметики вырастут правила общины; пока она просто позволяла пережить следующий час.
— Платон погиб, — сказал Михаил.
Руднев не стал отвечать утешением.
— Я запишу, если выберемся.
Это было всё, что медицина могла сделать для мёртвого.
К полудню поражение стало очевидным даже рядовым. Французы заняли высоты, союзные колонны оказались разрезаны, пути отхода забиты. Вокруг Сокольница части третьей колонны попадали в окружение. Генералы исчезали, получали ранения или продолжали отдавать приказы людям, которых уже не могли видеть.
Азовцы пробивались отдельными группами. Селехов ушёл с частью полка, оставив после себя споры, которые переживут всех свидетелей. Одни будут говорить, что он спас людей из безнадёжного положения, другие — что бросил соседние батальоны и собственные знамёна.
Михаил видел только направление.
Он шёл вдоль восточного берега Гольдбаха, помогал Тимофею тащить раненого и время от времени оборачивался. На поле оставались древки, тела, пушки, ранцы. Унтер-офицер Замарин лежал среди убитых с ранениями в ногу и бок; ночью он найдёт знамя с раздробленным древком, зашьёт полотнище в рукав и пронесёт через плен. Михаил пройдёт неподалёку и не заметит его.
Такая близорукость истории позже поразит сильнее всего. Великий поступок мог совершаться в десяти шагах, пока человек искал воду или держал чужую руку.
Узкий проход заняла французская цепь. Русские солдаты атаковали без общего строя. Михаил оказался впереди рядом с Бессоновым, хотя не собирался. Он выстрелил, примкнул штык плотнее и побежал.
Противник ударил его прикладом в сломанный когда-то нос. Мир вспыхнул белым. Михаил пошатнулся, почувствовал кровь и ярость, не похожую на страх. Следующий удар был слишком сильным: француз упал, а приклад русского ружья треснул.
Бессонов закричал:
— Тише, великан! Казённое!
Среди боя Михаил рассмеялся. Смех длился один вдох и закончился тошнотой.
Они прорвались.
К вечеру остатки полка собирались вдали от поля. Люди подходили группами, каждый новый знакомый вызывал короткое облегчение. Щеглов пересчитывал, стирал цифры и снова считал. Тимофей оказался рядом, Бессонов тоже. Горбунова и артельной фуры не было.
Михаил искал Платона, хотя сам оставил его тело.
— Не придёт, — сказал Щеглов.
— Знаю.
— Тогда зачем смотришь?
Ответа не существовало.
Горбунов появился ночью. Артельная лошадь была потеряна, фура застряла возле переправы, котёл он привёз на чужой телеге вместе с мешком крупы и тремя ранеными.
— Муки нет, — сообщил артельщик. — Лук есть.
— Платона убили.
Горбунов сел возле колеса.
— Значит, долю его запишем.
— Куда?
— Кому положено. Если родня найдётся — родне. Не найдётся — на помин.
Платонова невидимая часть артельного капитала пережила хозяина. Михаил вспомнил разговор о лошади и понял, что общий котёл действительно был разновидностью бессмертия, только скромной: доля умершего продолжала везти живых.
Пищу варили после полуночи. Крупы хватило на жидкую кашу. Михаил съел две порции, хотя голод требовал больше, и отдал третью Тимофею, у которого дрожали руки.
— Сам ешь, — сказал тот.
— Ты ранен.
Только тогда Тимофей заметил порез на голове. Сабля прошла по киверу и рассекла кожу. Руднев обработал рану, после чего занялся носом Михаила.
— Сломан?
— Он и был.
— Теперь старался исправить с другой стороны.
Кость действительно сместилась. Лекарь вправил её грубым движением. Михаил едва не ударил его.
— Вот теперь узнаю обычного человека, — заметил Руднев. — А то раны у тебя закрываются, усталости нет, сердце упрямое.
— Сегодня устал.
— Хорошо. Это успокаивает.
Полк потерял почти половину людей убитыми, ранеными и пленными. Точное число появится позже и будет меняться в разных документах. Гораздо быстрее пришла весть о знамёнах.
Сначала говорили, что утрачены все четыре. Затем кто-то принёс полотнище, спасённое Старичковым и переданное через рядового Чайку. Появились рассказы о Грибовском, Павлове и Шамове, сохранивших белое знамя. Другие уверяли, что полотнища были заранее сорваны по приказу Селехова; их противники называли это попыткой оправдать бегство.
Бессонов пресекал споры одинаково:
— Кто нёс — тот знает. Очевидец помнит. Не бывший там расскажет красивее всех.
Для императора и командования потеря знамени оставалась позором. Полкам, лишившимся полотнищ, не полагалось новых до будущего отличия. Азовцы ещё не знали, что пожалование Георгиевских знамён за Шенграбен отменят именно из-за Аустерлица. Одна храбрость не погашала другого поражения; государственная память вела собственный счёт.
Михаил записал увиденное на листах Руднева.
Он не видел, сколько знамён было потеряно. Не знал, кто отдал приказ снимать полотнища. О поступке Старичкова или ночной находке Замарина свидетельствовать не мог. Зато помнил Грибовского у знамённой группы, разбитую фуру, смерть Платона и собственное решение взять малый аптечный ящик.
Рядом Бессонов диктовал другую версию Тимофею:
— Напиши: полк вышел, знамён французу не отдал.
— Но потеряли же.
— Полотнище — знамя. Древко — палка.
— В начальстве считают иначе.
— Оно далеко стояло.
Так возникала полковая легенда: не как
