разобранным на людей и имущество.
Рекрутов остановили возле караула.
Офицер принял бумаги, приказал пересчитать людей и вызвал фельдфебелей. Михаил стоял под холодным дождём, голодный, в сером кафтане, который снова стал короток в рукавах.
Над входом в штабную избу висела доска:
«Азовскаго мушкетёрскаго полка».
— Добрались, — тихо сказал Тимофей.
Платон посмотрел на строй, на ружья и на унтер-офицера, уже выбирающего людей по росту.
— Нет, братцы. Дорога теперь только началась.
Барабан ударил короткую дробь. Михаил вздрогнул, затем заставил себя слушать ритм.
Он искал место поближе к котлам и ещё не знал, что именно там впервые встретит человека, которому однажды доверит невозможную правду.
* * *
В тот же год, второго декабря, в соборе Парижской Богоматери Наполеон Бонапарт возложил на себя императорскую корону.
До полковых квартир известие дойдёт не сразу. Рекруты услышат его вперемешку со слухами и не поймут, почему французская церемония должна изменить их жизнь. Между новым императором и Михаилом лежали тысячи вёрст, чужие государства и целая армия.
Расстояние быстро сокращалось.
* * *
Примечание от автора
Спасибо, что дошли вместе с Михаилом до Азовского полка. Если роман вам нравится, пожалуйста, подпишитесь на автора, книгу и цикл «Эхо симбионта».
Не забудьте поставить отметку «Нравится» — это напрямую помогает продвижению.
Спорное впечатление тоже заслуживает отклика: напишите комментарий, укажите на слабое место или историческую неточность. Любая содержательная реакция помогает сделать продолжение лучше.
Глава 7. Полковой котёл
В полку Михаила первым делом раздели.
Не донага — до последней вещи, которую рекрут считал своей. Серый кафтан ушёл в одну кучу, стоптанные сапоги в другую, холщовая рубаха вызвала у портного презрительный вздох. Взамен на лавку легли тёмно-зелёное сукно, белые панталоны, галстук, шинель и головной убор. Всё казённое, всё записанное, всё выданное не человеку, а нижнему чину Азовского мушкетёрского полка.
Полковой портной по фамилии Копылов обошёл Михаила кругом, приложил мерную тесьму к плечам и объявил:
— Четвёртый.
— Размер?
Копылов медленно обвёл взглядом Михаиловы плечи, прищурился и тяжело вздохнул, словно рекрут лично разорил полковую мастерскую.
— Беда.
Платон за спиной фыркнул. Портной даже не повернулся, но взял ножницы так выразительно, что смешок оборвался сам собой.
В мастерской существовали три основных размера. Михаил оказался доказательством того, что государственная ведомость способна отрицать человека увереннее, чем зеркало. Копылов выдал ему самый большой заготовленный мундир, велел втянуть живот и долго тянул влажное сукно утюгом, бормоча, что рекрут нарочно вырос наперекор казне.
— Я не нарочно.
— Все вы так говорите. Один толстеет, другой руки отращивает, третий грудь раздувает. А сукно по сроку одно.
Рукава всё равно не доставали до запястий. Плечи натянули спину, воротник давил на шею, зато фельдфебель Кондрат Яковлевич Щеглов остался доволен: форма приучит держаться прямо. Михаил подумал, что удавка тоже прекрасно исправляет осанку, но промолчал.
Щеглов был невысоким, сухим и настолько аккуратным человеком, что складки на его лице казались положенными по штату. Он распределил новоприбывших по ротам, поставил Михаила в переднюю шеренгу и сразу предупредил:
— Рост твой мне пользы не даёт, покуда ты им управлять не научился.
Первые недели подтвердили его правоту.
Михаил умел ходить, носить тяжести, рубить и копать, однако строевой шаг оказался отдельным ремеслом. Длинная нога вылетала дальше положенного, плечо задевало соседа, ружьё норовило зацепиться за чужую амуницию. Команды звучали знакомыми русскими словами, но требовали движений, о которых тело ещё не знало. После каждого поворота он обнаруживал себя на полступни впереди строя и получал древком алебарды по сапогу.
— Андреев, ты куда один воюешь?
— Равняюсь, господин фельдфебель.
— С кем? Не с горизонтом же?
Платон Зыков попал с ним в одну роту и страдал по противоположной причине. Его ставили в среднюю шеренгу, где он видел перед собой спину Михаила и уверял, что война закончится раньше, чем ему покажут неприятеля. Тимофей Лавров оказался с краю задней шеренги. После рекрутской дороги он всё ещё кашлял, но на лазарет жаловаться боялся.
Подъём возвещал барабан. За ним следовали молитва, перекличка, чистка жилья, осмотр одежды, учение, караулы и хозяйственные работы. Полк действительно напоминал город, только улицы здесь каждое утро выстраивались заново, а население по команде поворачивалось направо.
Полковые квартиры занимали несколько дворов и казённых строений у большого вытоптанного плаца. Зимой земля там была железной, весной превращалась в месиво, летом пылила так, что после учения зубы скрипели. Роты жили в длинных деревянных казармах и нанятых домах; бревенчатые стены конопатили мхом, печи топили по очереди, а дым при неблагоприятном ветре возвращался через трубы. Во дворе стояли коновязи, навесы для фур и отдельный сарай для артельного имущества. Снег у кухни таял первым и образовывал вечную лужу, пахнувшую золой, капустой и лошадиным навозом.
Погода меняла распорядок, но не отменяла его. В дождь заряжание отрабатывали под навесами, берегли замки и ругались из-за сырого кремня. Мороз заставлял чаще двигать пальцами; жара переносила занятия на раннее утро, однако караулы оставались на месте при любом небе.
Михаил искал обещанные самому себе котлы.
Кухни как отдельного безопасного учреждения не существовало. Ротная артель имела повозку, две лошади, медные и железные котлы, мешки с крупой, имущество, общий капитал и людей, которым товарищи доверяли распоряжаться всем этим добром. Артельщик Роман Горбунов был старослужащим с тяжёлыми ладонями и памятью, способной удерживать цену лука на пяти рынках. Нового рекрута он подпускал лишь к воде и дровам.
— Хочешь к котлу — начни с его дна.
Горбунов произнёс это без улыбки и подтолкнул к Михаилу чёрный от нагара котёл. В тяжёлом взгляде читалось простое предупреждение: возле мешков и общего приварка доверие не выдавали вместе с мундиром. Михаил кивнул, чем немного смягчил артельщика; уголок его рта едва заметно дрогнул.
Три дня Михаил отскабливал нагар песком. Затем таскал воду, сушил отсыревшую крупу, латал мешки и учился разделывать тушу так, чтобы ни один кусок не исчез между ножом и общим счётом. Работа оказалась грязной, тяжёлой и заметной для всей роты. Недоваренная каша вызывала больше единодушной ненависти, чем неудачный поворот на плацу.
Первое жалованье он увидел весной.
Писарь прочёл фамилии, показал сумму и тут же назвал удержание на артель. От положенных рядовому девяти рублей пятидесяти копеек в год деньги выдавались не аккуратными современными месяцами, а сроками; часть оставалась в общей кассе, другая уходила на приварок и нужды роты. В ладони Михаила оказалось настолько мало монет, что он пересчитал их дважды.
— Ошибка? — спросил Горбунов.
— Хотел понять, где остальное.
— Вон стоит.
Артельщик указал на лошадь, жующую
