– Еще раз десять ударю и отрублю, – сказал Костя во время перерыва. Он раскраснелся, капельки пота выступили на лбу. Видимо, Костя старался изо всех сил.
– А у меня не поддается, – пожаловался Гриша Осокин. – Нам с Илько крепкое железо попалось.
– Сваливай на железо! – усмехнулся Костя. – У всех одинаковое.
– Нет, не одинаковое, – закипятился Гриша. – Вот попробуй!
После перерыва по мастерской снова пошел грохот ручников.
То тут, то там слышались радостные возгласы:
– Готово! Отрубил!
Наконец и мне удалось кое-как отрубить торчащий из тисков кусок. Мастер посмотрел на обрубок и покачал головой. Железо казалось истерзанным – так неумело и неровно оно отрубилось. Потом мастер осмотрел зубило и сказал:
– Таким зубилом много не нарубишь. Пойдем к самоточке, заправим.
Самоточка – тонкий каменный диск – была установлена у станков. Мастер передвинул рычаг, и диск стал быстро-быстро вращаться. Мастер прикоснулся острием зубила к диску. Послышался резкий звук, и узкий снопик белых искр брызнул из-под зубила.
Мы снова вернулись к тискам. Мастер зажал в тисках кусок железа, легко разрубил его и показал мне кромку. Кромка была блестящая и совершенно гладкая, словно отрезанная. Я посмотрел на мастера смущенно, он на меня – ободряюще:
– Ничего, научишься. Мастерство не вдруг приходит!
Жизнь в те времена была еще трудная. Но люди знали, что все страшное осталось позади, они видели обновление жизни и верили в будущее.
Еще весной все женщины с нашей улицы начали работать на общих огородах за Соломбалой – копали грядки, сажали картошку, потом окучивали и пололи. Мы, ребята, тоже работали на огородах.
Теперь, осенью, картофель первого урожая выкопали. Но нам уже ходить на огороды не приходилось: почти весь день мы проводили в школе и в учебных мастерских.
Мать работала не только на огородах, кроме того, она шила по заказу завода для рабочих куртки из грубой материи, которая называлась чертовой кожей.
Маме шел сорок второй год. Высокая, худощавая, она всегда казалась утомленной. И все-таки я никогда не видел ее дома сидящей без дела. Последнее время она нередко ходила с другими женщинами на какие-то делегатские собрания, но в субботние вечера неизменно зажигала у иконы лампадку.
– Тетя Таня, – спросил однажды у моей матери Костя Чижов, – зачем у вас эта коптилка горит? Ведь бога нету…
– Кто знает, есть или нету. Пусть горит, не мешает. Ты не смотри!
Она, конечно, знала, что никакого бога нет, но у нее еще остались привычки старой жизни. И с этими привычками ей, видимо, было нелегко расстаться.
Зная, что я поступаю в морскую школу, мать переживала и чувство гордости, и чувство тревоги. Ее муж и ее отец, ее братья и ее племянники были моряками. Кем же еще мог быть ее сын, если не моряком?
Но жизнь матери проходила в постоянной мучительной тревоге. В детстве и юности она ждала из плавания своего отца. Потом она вышла замуж за моряка, и по прежнему, когда мой отец уходил в рейс, ее сердце не имело покоя.
Несколько лег назад отец погиб. Сгладилась ли в ее душе эта тяжелая утрата? А вот пройдет год-другой, и в море, в длительные рейсы, – а для матери моряка они кажутся особенно длительными, – уйдет сын. И снова в томительном терпении она будет ожидать сына, как прежде ожидала отца и мужа.
Дедушка успокаивал маму:
– Теперь плавать не то, что в прежнее время. Из порта вышли – и в пароходстве уже знают об этом, едва двадцать миль прошли – и опять сообщают, курс такой-то, все живы-здоровы, кланяйтесь деточкам, капитан обедает, ест рисовую кашу с молочком, потом будет кофий пить… А бывало уйдешь в рейс, так о тебе дома ничего и не знают, пока не вернешься. Теперь в море погибнуть – надо еще мозгами пораскинуть…
Дед Максимыч, конечно, шутит, преувеличивает. Но ведь надо же мою мать как-нибудь успокоить. А то, что его внук Димка станет тоже моряком, как он сам и как его сыновья, – это ему по душе.
Раньше тихими летними вечерами мать обычно сидела у окна, починяя мою или отцовскую одежду. Она ожидала из рейса отца. И когда он появлялся, она бросала шитье, улыбалась какой-то совсем новой, светлой и тихой улыбкой и подходила к нему. Отец, почему-то всегда смущенный, обнимал ее и коротко спрашивал «Ну как?» Потом мать принималась хлопотать об ужине.
В первый день, возвращаясь из школы, я еще с улицы увидел у окна маму. Она сидела и что-то шила Она тоже увидела меня и встала. И улыбнулась той светлой улыбкой, которая запомнилась мне со времен отца.
Не означала ли эта улыбка, что в моей мальчишеской жизни наступила новая пора?..
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
СВОИМИ РУКАМИ
В учебной мастерской на стене висел огромный фанерный щит. На щите были укреплены изделия тех ребят, которые учились уже второй год. Поблескивали отполированными гранями слесарные ручники, различных размеров клуппы с плашками для нарезания резьбы, ручные тисочки, угольники, плоскогубцы и круглогубцы. Нам никак не верилось, что такие замечательные вещи изготовлены нашими соломбальскими мальчишками, которые еще год назад лазили по заборам, играли в «чижика» и не смогли бы сказать, для чего служит кронциркуль.
Но вот прошел месяц, и Василий Кондратьевич уже многому научил нас в слесарном деле. Мы прорубали крейцмейселем канавки в железе и чугуие, выравнивали напильниками поверхности, действовали ножовками, дрелями и шаберами.
Все ребята спешили поскорее закончить одну работу, чтобы получить очередную, более сложную.
Костя был в числе первых – он уже опилил поковку болта, нарезал его и теперь делал для этого же болта гайку.
Мы с Илько застряли на просверливании отверстий. Просверлить ручной дрелью десять отверстий в толстой чугунной плитке – это была для нас нелегкая и очень длительная работа.
Гриша Осокин отстал даже от нас.
И вдруг произошло невероятное. Накануне Гриша начал также сверлить отверстия в чугунной плитке. Часа полтора перед окончанием работы он яростно крутил рукоятку дрели, но дело у него двигалось плохо. Он не просверлил и одного отверстия. На другой день Гриша снова принялся усердно трудиться.
Вдруг он спросил у меня:
– Много еще осталось?
– Скоро восьмую досверлю.
– А я уже закончил все десять.
– Не ври! – не поверил я.
Гриша подошел ко мне и показал свою плитку. В ней действительно были просверлены насквозь десять отверстий.
Я усомнился:
– Это не твоя плитка.
– Ну да, не моя! Видишь, номер мой.
На изделии каждого ученика выбивался личный номер. На плитке, которую показал мне Гриша, стоял его номер – «19».
